Но мне нужно сохранить ясность ума для финального акта.
Перевожу взгляд на шестерых жителей Правитии, которых мы выдернули из толпы. Они сидят за отдельным, но столь же роскошным столом неподалёку. Они не подозревают, что стали частью настоящего Пира дураков. Я позволил им ощутить себя равными нам. Особенными. Достойными уважения. На одну ночь они почувствуют ту власть, которой мы живём каждый день, хотя всё их существование сводилось к роли шутов для нашей потехи.
Даже сейчас, набивая желудки своим последним ужином, они не знают ни унижения, ни позора.
Они пиршествуют.
Как мы.
Но нет, этому никогда не бывать.
Звон опрокинутых кубков и звон бьющегося фарфора заставляет меня обернуться. Джемини вскарабкался на стол, сбрасывая украшения и блюда с нарочитой небрежностью. Он вышагивает, как павлин, распахнув ворот своей белой рубашки, открывая татуировки на груди. Его улыбка широка и игрива, а взгляд мрачный, насмешливый.
— Город наш, — провозглашает он, передразнивая слова матери Александра недельной давности. Его движения театральны: он упирает ладонь в бок и грозит нам пальцем. — Нашим богам нет дела до мелких союзов. Нет дела до вражды семей. Им важно только поклонение и жертва, — Константина взрывается смехом. Джемини хватает кубок, ещё полный вина, и поднимает его в тосте. — Если им нужна жертва, то они её получат, — его блестящие глаза останавливаются на мне, голос становится заговорщическим. — Вэйнглори, не окажешь честь?
13
—
ВОЛЬФГАНГ
Растущая луна висит высоко над нашими головами, мягкий свет ласкает наши лица, словно сама луна жаждет стать частью этого божественного мгновения. Мы собрались в самом сердце лабиринта, у подножия огромной статуи лучника, чей натянутый лук и направленная в небо стрела, покрытые мхом и лианами, возвышаются над нами, словно повелитель.
Шесть беспомощных глупцов стоят напротив. Их лица ни выражают не капли тревоги.
Ещё ничего не подозревают.
Полностью доверяют.
Тишину наполняет лихорадочное ожидание. Бросаю взгляд направо, и я понимаю, что Александр чувствует то же самое. Его ухмылка звериная; он смотрит на свою жертву, и в его пронзительном взгляде отражается немое обещание кровавой расправы. Рядом Константина расхаживает туда-сюда, как дикий зверь, её булава со шипастым шаром рассекает воздух с глухим свистом.
Между нами, шестерыми гудит электрический ток, невидимой нитью связывая воедино. Я никогда не ощущал с ними такой близости, такого слияния.
Наконец настал момент сорвать покров. Разрушить чары и напомнить этим глупцам, что мы никогда не были друзьями. Мы были их врагами с самого начала — голодными волками, истосковавшимися по крови.
Всего одно беззвучное, короткое мгновение и я освобождаю их от своей власти. Лёгкое, почти неощутимое движение и невидимые ошейники, сковывавшие их разум, распадаются.
Они в шоке моргают. На лицах мелькает растерянность, когда они оглядываются по сторонам и, наконец, их взгляды останавливаются на нас. Хищный блеск в наших глазах не может остаться незамеченным. Осознание того, где они находятся и с кем, накатывает на них, как смертельная волна.
— Бу, — с насмешкой произносит Джемини.
Константина хихикает, продолжая ходить туда-сюда. В воздух поднимаются первые жалобные всхлипы: лёгкие, почти невесомые, как туман. А то щемящее предвкушение, что клубилось в моём животе, расправляется, превращаясь во что-то большее… куда более смертоносное.
Я прочищаю горло.
Испуганные глаза устремляются на меня.
— Советую, — медленно протягиваю я, — бежать.
Жертва Джемини срывается с места, едва слова слетают с моих губ, будто только и ждала приказа. Шорох её босых ног по траве сливается с тяжёлым дыханием, и вскоре она исчезает в одном из высоких зелёных коридоров лабиринта.
Джемини злобно смеется, но не спешит за ней.
— Дам этому кролику небольшое преимущество, — бросает он в вслед.
Мы все намерены поступить так же.
Охота начинается лишь тогда, когда они разбегутся.
Проходит несколько секунд, и остальные тоже начинают двигаться. Они бросаются в разные стороны, кто-то спотыкается, падает на колени, судорожно поднимается и, не оглядываясь, мчится дальше. Пока мы ждём, Белладонна, Константина и Мерси снимают каблуки и серьги, мужчины сбрасывают лакированные туфли, готовясь к погоне по спутанным дорожкам.
Мой взгляд скользит к Мерси. Она всё ещё в чёрном платье; на открытом левом бедре поблёскивает кинжал. Я опускаю взгляд на её босые ноги, пальцы которых накрашены красным.
— Пора забрать своё, — торжественно произносит Александр, медленно потирая ладони.
Прежде чем кто-то двинется с места, мы обмениваемся последним, значимым взглядом.
Как глубокий вдох перед гортанным криком.
А затем…
Мы начинаем.
—
Зазубренный нож, который я выбрал специально для своей жертвы, свободно покачивается в моей руке, пока я неторопливо иду по лабиринту. Тем самым ножом пользовался мой отец, когда впервые принял участие в Пире Дураков, а до него — его отец.
Прошло чуть больше получаса с тех пор, как глупцы разбежались, как испуганные мыши. Своего мышонка я поймал минут через десять. Но это оказалось слишком просто. Мне хотелось растянуть удовольствие, продлить это больное, сладостное возбуждение, пульсирующее в венах. Поэтому я отпустил его. Не раньше, чем откусил половину уха и полоснул ножом по правому глазу — наказание за то, что он так легко дался. Я до сих пор чувствую вкус его крови на языке, а эхо криков звенит в ушах как прекрасная, зловещая мелодия.
Свободной рукой я провожу пальцами по кустам рядом. Живая изгородь возвышается футов на двенадцать. Рубашка прилипла к спине, рукава закатаны, ворот расстёгнут. Пот струится по шее, а нетерпение растёт. В следующий раз я поймаю его уже по-настоящему.
Я наклоняю голову, прислушиваясь. Он где-то рядом. Как бы он ни прятался, некая тихая, но мощная сила ведёт меня к нему. Из глубины лабиринта внезапно доносится мучительный вопль. Ещё один. Моё дыхание сбивается, сердце начинает биться быстрее, словно эти крики закачивают в меня чистейший адреналин.
Когда наступает тишина, я слышу шорох листвы.
Поворачиваю голову и иду на звук.
Снова шорох.
Низкий смешок вырывается из груди. Я срываюсь на бег, точно зная: он уже недалеко. Впереди мелькает тень, пересекающая проход. Я ускоряюсь, сжимая нож. Завернув за угол, вижу, как он, спотыкаясь, бежит вслепую, тщетно пытаясь ускользнуть.
Этот жалкий червяк не имеет ни единого шанса.
Я наваливаюсь на него сзади, он падает. Переворачиваю его на спину и, не прилагая особых усилий, забираюсь сверху, легко уклоняясь от беспомощных попыток сопротивления. Схватив его левую руку, поднимаю её над головой и вонзаю нож прямо в запястье, загоняя лезвие в землю.
Он воет от боли. Слёзы смешиваются с кровью, стекающей с рассечённого глаза. Вторую