— Тим, у меня твоего ничего нет… Ты ведь женат, — пытаюсь я вернуть его к разуму и молюсь тому, что просто поняла его неправильно.
— Не тупи, Кам. Ноги раздвинешь, я свое заберу, которое год ждал, а потом разойдемся, — смеется, и я слышу, как смеется Кирилл и Гоша за кадром.
Но не успеваю я рта раскрыть, как мой телефон забирает появившийся из ниоткуда Арсений, смотрит в экран и оскаливается:
— Как только в город сунешься, так к себе без члена вернешься. Уяснил?
— Ты ещё кто? — смеется Тимур.
— Любовь всей её жизни, — говорит, а после скидывает и отдает мне телефон. Садится рядом как ни в чем не бывало и начинает есть мою яичницу.
Кошусь на него и сглатываю, при этом дрожа, словно листик на ветру. Меня съел и яичницу мою тоже.
26. Сладкая
Арсений.
— Кто это? — спрашиваю и ем, чтобы не придушить её.
— Бывший, — отвечает она.
У меня желчь поперек горла встает, от чего я давлюсь. Бросаю вилку и чувствую, как она вздрагивает, а вчера ни капли не дрожала, потому что была занята тем, что меня до дрожи доводила.
— Почему ему не давала? — вздыхаю, пытаясь успокоить себя.
— Потому что не любила, — отвечает она, и я тушуюсь.
Успокоился, блядь!
Не любила... А мне вчера отдаться хотела, потому что... Что? Сглатываю и дрожать начинаю, боясь того, что она вдруг влюбилась. Нельзя... В меня нельзя!
— Зачем тогда с ним была? — шепчу.
— Шантажировал, — отвечает тихо, а у меня от услышанного кулаки сжимаются.
— Чем? — шиплю.
— Фотками, — вздыхает она.
— Какими? — хмурюсь и смотрю на неё.
Сидит голову склонив и пальчиками нервно сминает губу свою. Стушевалась вся как воробышек маленький в морозное утро.
— В нижнем белье, — вздыхает и голову в сторону уводит.
— Откуда они у него? — сглатываю и дышать быстро начинаю, мысленно уже этого мудака уничтожая.
— Один раз с ним петтингом занялись, — еще тише шепчет она.
У меня взлетают брови, глаза округляются как планеты, сердце биться перестаёт, и по всему телу магма распространилась, когда перед глазами возможные картинки всплывать начали.
— Сосала ему?! — рычу я, и она быстро бросает на меня злобный взгляд.
В сердце словно пуля ржавая влетела, и меня импульсом боли отдало, только лишь от одного её взгляда. Там злость, и мне хорошо стало, понимая, что не любит, продолжает так же с ненавистью на меня смотреть... Хорошо. Это, твою мать, прекрасно!
— Нет, Медведев. Ты вчера первый во мне побывал. Ни в рот, ни туда я никого ещё не впускала. Злишься? Мне уже идти на капот ложиться? Или мы здесь при всех? Или всё же в рот мне вставишь?
Я слюной давлюсь и хренею от услышанного. Ладно пьяная смелой была, но сейчас ведь трезвая, тогда откуда смелость?!
— Ты меня виноватым не делай, — усмехаюсь. — Ты сама вчера до этого довела. Я трогать не хотел… — осекаюсь.
Она смотрит на меня с прищуром, словно вовнутрь меня заглянуть хочет. Голову в бок наклоняет, а я опять на её губы смотрю и хочу их.
Вчера с ума сходил, потому что так ещё меня никто не целовал. Я уже было хотел отстраниться, потому что она зубы сжимала, но она вдруг целовать начала, и мне бы бежать, сверкая пятками, да вот только не смог.
— Почему, Медведев? Ты чем-то болен, да? Поэтому только угрожаешь? Поэтому девушек меняешь? — закидывает она меня вопросами и двигается ко мне ближе.
Я же двигаюсь от неё дальше и в ахуе полнейшем нахожусь. Вот куда её несет? Как она вообще до такого додуматься-то смогла? Я ведь единственно чем болен, так это одержимостью. Ею одержим и чуть вчера окончательно не погряз…
Даже когда она меня целовать начала, я ещё в себе был, но стоило ей меня пальчиками своими нежными коснуться и имя мое нежно произнести — меня вынесло, как никогда не выносило.
Я потерялся в ней полностью, поэтому даже не заметил, как мои пальцы в ее киску проникли. Я чуть не задохнулся, когда ощутил сначала ее гладкость, а потом насколько она текла для меня.
Следующим бабах были ее стоны, которые оказались нереальной сладостью для моих ушей и члена, извергающегося в брюки. Потому я молил ее кончить скорее, ведь если бы она не кончила от прикосновений, то я бы оставить её, истекающую для меня, не смог. Я бы вошел и не простил себя, разорвал и потом бы себя ненавидел, но ей знать об этом не нужно…
— Милка, я в любовь не играю, а ты типа по любви хочешь. Вчера пьяная была и вон что вытворила. Скажи спасибо, что не взял, а то бы снова плакала крокодильим рёвом, — оскаливаюсь, смотря на то, как она ротик свой возмущенно открывает и краской заливается впервые передо мной.
— В любовь не играют, Арсений, — шипит и вздергивает носик. — Хотя откуда животному знать об этом, да? — вопросительно изгибает бровь. — Ты же каждую «пиздой» считаешь и дальше этого места не смотришь. А меня взять не можешь, просто потому что боишься, что я, как дурочка, по тебе страдать начну. Ведь мы так рядышком живем с друг другом, но в одном ты прав... Я была пьяна, и, к сведению, ты был даже в этот момент ужасен, — быстро тараторит она и уходит. — Поэтому ни одна с тобой не задержалась, ведь ловить с тобой даже оргазм противно, — бросает она через плечо, и я резко на неё, дыша гневом, оборачиваюсь.
Смотрю ей в спину и проклинаю тот день, когда её на капоте сидячей увидел, а потом тот день, когда её поцеловал на парковке, и тот день, когда спас её, потом тот, когда узнал, что она чиста и не такая, как все…
Пиздит она! Ей понравилось! Понравилось же?
Я оскаливаюсь и щеку кусаю, когда понимаю, что петтинг этот её ведь не испортил по сути, да и она меня продолжает животным считать.
— Милка! — кричу ей, и она оборачивается.
— Вместе домой поедем! Я без тачки! — улыбаюсь, уже предвкушая нашу поездку.
Она глаза закатила и в дом зашла, а я уже мысленно целый список составлял, как буду до стонов её доводить, и приговаривая себе о том, чтобы не забывать после ужасным для нее быть, точнее, самим собой…
Через несколько часов я уже шел за ней к стальной красотке и улыбался, смотря на капот, внося очередной пункт в моем мысленном списке.
Камилла, похоже, шорты