Приехали к её дому, и из её ворот батя вышел. Нахмурился и взглядом ему дал понять, что объяснений буду ждать, а он мне своим, что мне пиздец, что я не в деревне, а в одной машине с милкой.
— Он уже пятый раз мне вот так на глаза попадается, — вздыхает Камилла, и я ещё больше брови к переносице сдвигаю. — Вы, Медведевы, всю родословную нашу сожрать решили? Стаей нападаете? Знай, если ты мне братом окажешься, то я тебя не сковородой приложу, а чем-нибудь потяжелее… — ворчит пигалица.
Я ее затыкаю, так чтобы батя увидел и понял, что нехер ему больше у них тереться. Но Камилла снова озадачивает, потому что на поцелуй не отвечает, а зубы сжимает и щипает меня.
— Целуй, если сводными стать не хочешь, — рычу я.
Секунда проходит, и она поцелуй углубляет, схватив меня за волосы и прижав к себе вплотную. Наши головы часто меняют положения, и я оторваться от неё не могу и даже про батю забываю. Беру её за бедро и скольжу рукой вверх.
— Не переигрывай, — шипит она и за волосы меня назад оттягивает.
И, сука, как мне это понравилось, потому я сглотнул и снова в неё впился, да вот только батя с моей стороны двери открыл и прервал:
— Ну сожрешь же ее! Пошли давай, малец, — вздыхает он.
Отстранился от неё и в глаза посмотрел, чтобы убедиться, что там всё как прежде и было всё так, а вот у меня, кажется, нет… Потому что я на какой-то хер носом об её потерся, и мы оба друг от друга отскочили, словно нас током убило.
Она задышала часто, а я на тапок дал, да побыстрее. Выбрался из тачки, хлопнув дверью. Наградил отца хмурым взглядом, забрал сумку из багажника, и мы домой пошли, где, как только на пороге оказались, я в лоб спросил:
— Объяснишь?
— А ты? — усмехается батя и идет на кухню.
— У меня всё сложно, и объяснение этому я ещё сам дать не могу, — отвечаю и жмурюсь, что херню сказал.
— Вот и у меня так же, — пожимает отец плечами.
Мне это отчего-то неприятно в груди становится. Желчь к горлу подступает, и кулаки сжимаются.
— Бать, мы же с Камиллой…
— Что вы с ней? — садится он напротив, а я сглатываю, пытаясь мысленно слова подобрать, и понимаю, что ответ только один на это… Обобщающий, конечно, и он не имеет значения, просто папе нужно как-то же объяснить.
— Вместе.
— Малец, ты мне врешь. Вы не вместе, а вот мы с ее мамой вместе. Знаешь, в чем разница между нами? Я принял факт того, что моя стрелка спидометра больше на других не накручивается, а на Карину оборотов сто за секунду делает. И Карина приняла, что ей сорт этого чая понравился. А ты отрицаешь это, и Камилла тебя боится, потому что другое ты, похоже, ей ощутить не даешь. Я не понимаю причины. Точнее, я догадываюсь… Скажи честно, это из-за мамки? Боишься, что, как я, встрянешь, а она, пока ты на байке скорость любви задаешь, с другим трахается?
В этот момент всё как-то надломилось, сломалось или вовсе рухнуло, как бетонной плитой по голове. Наверное, поэтому она и гудела невыносимо. Я смолчал, потому что слов не нашел снова, а папа продолжил меня сокрушать:
— Ты ведь влюбился, сын. Просто из-за той херни, что произошла со мной, ты, увидев, сделал неправильный вывод. Если любишь, то предать не сможешь, даже под пытками. Саша не любила, и мне было больно только потому, что я любил и думал, что это взаимно. И мой тебе совет: убедись сначала, что Камилла испытывает то же самое, что и ты к ней, а потом говори мне, что вы вместе. Если я ошибся и это не про любовь, то лучше девчонку не погань, потому что меня Карина тогда не простит, и ты будешь тем ещё засранцем…
28. Водопой
Камилла
Скинула сумку в коридоре и быстрее на водопой побежала. Тьфу ты…
Это уже что-то нехорошее сулит, прям нутром чувствую, да и мысли уже ему под стать. Водопой? Серьезно?
— М-да, Камилла, пора, наверное, в клинику ложиться… — причитаю я себе под нос, пока в стакан воду набираю.
— Дочь? А ты чего так рано вернулась? — раздается на кухне мамин виноватый голос.
В чем вину чувствует? Почему он у неё такой? Нехорошо… Всё нехорошо, и у меня внутри всё так же.
— Домой захотела, чтобы в одиночестве побыть, — говорю и сажусь за стол.
Мама подкрадывается и напротив садится. Глаза почему-то прячет, а мне самой их тоже спрятать хочется, но я продолжаю её лицо изучать, стуча коготками по стакану.
— Мам, у вас что-то серьезное, да? — решаюсь я задать вопрос в лоб.
— Да, мы нравимся друг другу, но наши отношения никак не повлияют на ваши, я обещаю, — говорит мама, а у меня челюсть отвисает.
— Ваши? Какие наши? Какие отношения? — задыхаюсь я и вижу, как пальчики мои дрожать начинают.
— Отношения с Арсением, — улыбается мягко мама, а я глаза от шока округляю.
— У меня нет никаких отношений с Медведевым! — возмущаюсь.
— Вы ещё не вместе? — вопросительно смотрит на меня, словно удивлена.
Чему?!
— Конечно, мы не вместе, и никогда никаких отношений не будет с этим человеком... - осекаюсь, — животным!
Мама почему-то хмурится, а после вздыхает и выдает:
— Я почему-то думала иначе...
— Иначе Медведев не умеет, ему это не свойственно. Он всем своим видом демонстрирует, что ему нравится свое амплуа. Нет границ, отсутствие норм приличия, да и морали в целом, потому что он Медведев — огромное темное животное, у которого на протесты, несогласия, запрещения только ярость просыпается.
Я поняла, почему он меня преследует… Я же ещё в самом начале нашего знакомства ему место указала, да и четко границу между нами провела, сказав, что он не моего поля ягода, и ещё мамин запрет сказался.
Скажи медведю, что нельзя, и попробуй от него убежать! Медведь придет в ярость и устремится за жертвой, и будет выжидать, пока она сил не лишится, или вовсе нападет и сожрет сразу.
Арс выбрал нападать и преследовать, а чтобы быстро охота не закончилась, он дает мне передышки. Угрожает, а взять так и не может, потому что боится, что я сама за медведем побегу и буду ему в пасть лезть,