— Свези меня на отмель и со мной останься. Олежка, хоть ненадолго, — шептала жарко. — Боле ничего не хочу.
Хельги замер, послед обнял крепко и положил широкую ладонь на голову уницы:
— Завтра будем в Новограде, так я пойду к волхву, обряда попрошу. Окрутит, уйдем на отмель. Пусть малое время, но там побудем. Раска, жатва вскоре. Зарок даю, соберем новь, увезу, куда пожелаешь.
— Благо тебе, — прошептала тихонько и ткнулась носом в его шею.
— Не мне, любая, тебе. За то, что веришь, за то, что себя не пожалела, а меня от смерти спасла. Раска, не смей боле такого творить. Не смей, слышишь.
— Да как же…
— Так же, — осадил Хельги. — Сама давеча говорила, что я вой, а ты — баба. Мне оборонять, мне стоять меж тобой и ворогом, кем бы он ни был. Хоть смерть, хоть тать, хоть лихоманка.
— А мне чего ж? — пождала губёшки жалобно. — Сидеть, помалкивать?
— А тебе охота ратиться? Иль себя губить? Раска, любая, я теперь с тобой. Знаю, отчего воюешь, и в том вины твоей нет. Кто ж в ответе за то, что осиротела? Что мужа-калеку берегла, а не он тебя? Уймись, счастлива стань, а мне мое отдай. Хочу беречь тебя, в том моя отрада. Поверь и послушайся меня.
— Еще обряда не сотворили, а ты уж указывать принялся, — Раска насупилась, отвернулась от Хельги.
— Боле ни о чем не попрошу, — тронул за плечо ласково. — Торгуй, сварливься сколь захочется. Ни в чем не откажу. Раска, не злись.
— Тогда вот тебе мой сказ, — обернулась. — Одна у тебя буду. Второй жены не дозволю.
— Я ж не убивец какой. Приведу меньшуху, она при тебе и дня не проживет, сама на косе удавится. Будь по-твоему, Раска, — Хельги, по всему было видно, смех душил.
— Тогда и ты знай, Хельги Тихий, обидишь меня, не увидишь боле, — Раска говорила тихо, от сердца.
— Грозишься? — бровь изогнул, стращал.
— Упреждаю, Олег. И хочу, чтоб знал, гордости во мне не меньше, чем сварливости. Говорила тебе, раздумай, нужна ль такая жена, — вздохнула горестно: умаялась за день, руки-ноги тяжкими стали.
— Не о том говоришь, любая. Спроси лучше, нужна ль мне иная. Сразу отвечу — другой не надобно, — протянул руку и обнял. — Раска, вижу, устала ты. Усни, я рядом буду.
— А ты как же?
— Не думай об том, — поднялся, расстелил шкуру. — Ложись.
Раска сморгнула раз, другой и улеглась. Сама не знала, сколь велика усталость: едва прислонилась щекой к теплому, так и провалилась в сон.
Утро встретила поздно: заспалась, а Хельги будить не стал. Села на лежанке и огляделась. Через миг разумела, что такой отрадной яви давненько не видала: небо синее, солнце ласковое, ветерок нежный. По берегам зелено: луга, сколь глазу видно, леса вдалеке, перелески густые. Домки стоят крепенькие, стада бродят тучные, а поля колосятся золотой пшеничкой.
Так бы и глядела, да опамятовала: не умыта, не чесана. Подскочила, принялась одежки расправлять, да пожалела рубаху, какая прорвалась на локте и у ворота.
— Эдак он на меня и глядеть не станет, — приговаривала, плела долгие косы, увязывала поясок и туго затягивала бабью поневу.
— Хей, красивая Раска, — Ньял крикнул с носа кнорра, рукой помахал. — Наверно, ты хорошо спала. Очень румяная. Иди сюда, я травы в котел кинул. Тебе понравится.
— Хей, — улыбнулась. — Иду.
И пошла, отыскивая взором Хельги; тот не промедлил, явился ровно в тот миг, когда Ньял протянул руку, чтоб взять Раску за плечо:
— Умойся, — сказал тихо, подал чистую холстинку. — И возвращайся. Ждем тебя.
Утричали тихо и отрадно, одна беда — взоры северян. Глядели не без интереса, но глаза отводили, особо тогда, когда Тихий брови изгибал злобно.
Через малое время кормщик сказал, что град вскоре, тогда уж засуетились: Хельги кричал на ладьи, чтоб ходу прибавили, варяги налегли на весла. А Раска, не желая путаться под ногами у воев, встала у борта, глядя как из-за леса показывается Новоград: стены высокие, домов не счесть.
Пока причалились, на берегу уж толпа собралась. Встречали новгородцы ратных, выглядывали своих, да с надеждой. Дети отцов ждали, бабы — мужей, матери и отцы — сыновей. Тихо стало, тревожно: всякий боялся дурных вестей, загодя опасался услыхать, что родной не вернулся.
Вот в ту тишину и шагнул Хельги, поклонился людям и высказал:
— Здравы будьте. И зла не держите, привел не всех. То доля ратная, горькая. Татей извели вчистую, долг свой исполнили. Тот, кто за мост ушел до времени, покрыл себя воинской славой. В том клянусь я, десятник князев, Хельги Тихий.
Послед мужи пошли с ладей: толпа загомонила. И смех средь людей, и плачь, и вой.
— Раска, — Хельги подошел к унице, какая стояла в сторонке, жалела осиротевших да овдовевших, — до дому тебя Военег отведет. Я ответ сотнику дам, и к тебе вборзе. Об одном прошу, не угоди в беду, пока меня рядом нет.
— Ступай, — отпустила, кивнула. — Иди без опаски и обо мне не тревожься. Ждать буду.
Огляделась, выискивая Сура, а увидела Ньяла; тот подошел тихо и протянул суму тугую:
— Я нашел для тебя подарок, Раска. Возьми. Это к свадьбе. Я буду очень счастливый, если наденешь его.
— Ньял, — уница голову опустила, — благо тебе. Не могу взять…
— Можешь, — кивнул, — и возьмешь. О большем не прошу. Я очень хочу, чтобы ты обо мне помнила, а я о тебе позабыл. Я знаю, что это нечестно, но хочу. Наверно, я зол на тебя. И немножко на Хельги. Ему я подарка не подарю, он уже и так получил самое лучшее. И ты знаешь, что говорю о тебе.
— Ньял… — подалась к варягу, руку протянула, будто просила об чем.
— Не нужно никаких слов, — обнял уницу крепко, прижал к сердцу, но и отпустил скоро. — Прощай, — взмахнул рукой, зашагал торопко и скрылся в толпе.
— Идем нето, — Военег показался. — Хорошо, что Тихий не видал. Инако быть драке.
Раске осталось лишь вздохнуть, и в который раз подивиться судьбе, какая поворачивалась к людям разными своими боками: кому радости отмеряла, кому печали, а о ком и вовсе забывала, оставляла один на один с живью — серой, скучной и беспросветной.
До подворья Раскиного добрались быстро: чем ближе к дому, тем сил прибавляется. Как шагнули в ворота, так и услыхали:
— Раска! — Улада бежала с крылечка. — Расушка! Живая! Голубушка!
Подбежала рыжая, повисла на шее, слезами рубаху измочила. Вслед за ней выскочила из домка Сияна, да