— Батюшка! — кинулась к Военегу. — Батюшка мой…
Раска с Уладой замерли, глядя на воя и девчонку. Могутный, будто толкнул кто, качнулся к дочери, обхватил ручищами:
— Род всемогущий, благо дарю. Сберег, не оставил. Сиянушка, мать где? Что? Чего молчишь? — брови изогнул горестно, видно понял, что хорошего не услышит.
— Померла, — Сияна рыдала. — Меня Раска выкупила, в своем дому приютила… Батюшка, родненький…
Уница двинулась бездумно к крыльцу, да осела кулём мягким на приступки. Все шептала:
— Макошь Пресветлая, почто с людьми играешь? Сердца не хватит обо всех печалиться. Пожалей, выглади полотно судеб, не бездоль боле. Натерпелись все, дай роздых, подари отрадой хоть на малое время.
От автора:
Недоля — пряха. Богиня, которая плетет полотно людских судеб и исключительно несчастливое. Недолит.
Умыкну — традиция, обряд. Умыком называли предсвадебное действо, когда жених умыкал (крал невесту без согласия родителей) для последующего совместного проживания. Если жених хотел наладить отношения с родней невесты, после умыка он платил на нее вено (выкуп).
Глава 31
— Раска, — Хельги шептал, стучал в ставенку, — Раска, спишь, нет ли? Да выгляни! День не видел тебя, скучал.
Тихий потоптался малое время, послед огляделся, выискивая камешек: хотел в окошко кинуть, позвать любую. Да по сумеркам ничего не приметил, пришлось нагнуться, под куст заглянуть.
— Сур, гляди-ка. — Голос Звяги послышался рядом. — Мечется, как щеня неразумный. Хельги, парнячье донимает? Одна ночь до свади и ту перетерпеть не можешь?
— Мается, — Военег кивнул и шагнул ближе к Тихому. — Боишься, что не убережем ее? Напрасно. С ней Малуша, Улада и Сиянка. Только с влазни привели, косы чешут, песнь поют невестину. Сказать чего надо? Так мне говори, я слово в слово передам Раске.
— Обойдусь, — Хельги поглядел на обоих не так, чтоб добро. — Чего вылезли?
— Слыхал, Военег? Женишок-то лается, — Звяга засмеялся и обернулся к Тихому: — Ступай отсель. Ныне я Раскин батька. Завтра окрутим, все честь по чести, а потом уж забирай ее, пущай тебя разувает*. Иль ты пришел ее умыкнуть?
— У кого умыкать-то, дядька? Чай, безродные мы с ней.
— Так-то оно так, но обычай соблюсти надо, — Звяга ликом посуровел. — Иди, сказал. Полуднем свидитесь. Волхв на берег придет*, обряд сотворит, тогда уж забирай, слова поперек не скажу. Хельги, сколь натерпелись, так хоть перед богами покажитесь, авось беречь станут. Свадь завсегда благо.
Тихий насупился, потянулся пригладить косу, какой осталось не так, чтоб много:
— Военег, глаз с нее не спускай.
— Не спущу, — могутный кивнул. — Себя не пожалею, а ее сберегу. Она дочь мою приветила, должок за мной.
— Будет вам лясы точить, — Звяга подтолкнул Тихого кулаком в спину. — Ступай. Не гневи богов.
Хельги брови насупил, но перечить не стал, знал, что дядька не отступится, и с подворья не уйдет. А при нем какие уж встречи? Так, гляделки напрасные.
У ворот Тихий не задержался, обогнул лишь колючий куст, какой невзлюбил с прошлого раза, за то, что рубаху изорвал и плечо раскровянил. На улицу шагнул, огляделся привычно, да и побрёл к своему домку.
Шёл, раздумывал, да не снес мыслишек: тяжелы оказались. С того свернул с натоптанной, да уселся под березой, какая выросла изогнутой, едва ль не скрученной. Прислонил голову к шершавому стволу и будто сам с собой заговорил; вспомнил и детство свое безотрадное, и то, как тяжко далось ему воинское учение на варяжской ладье. Но и об ином думал: о друзьях верных, каких нашел, к каким прислонился, да им стал подпоркой в живи и в рати.
Чуял Хельги, что мытарства к концу подошли, что судьбина его извернулась, вот прямо как ствол березкин. Все, чего хотел, сотворил: достатка стяжал, славы воинской, и кровной мести. Но не тем сердце полнилось, не к тому тянулось; серебро живь облегчало, да не согревало, слава радовала до поры, пока не стала привычной, помщение — случилось и прошло, оставив по себе больше горечи, чем отрады. Для Тихого иное время настало, да то, какого и сам не ждал — любовь обрел, а вместе с ней, и твердь под ногами, и крыла за спиной.
Вздрогнул, когда вспомнил Раску и то, что не задумавшись, порешила живь свою отдать за него. Знал — достаток утратишь, наново стяжаешь, славу упустишь — вернешь, а любую потеряешь, самому пропадать.
Хельги вздохнул тяжело, да высказал березке:
— И тебя в узел свернуло? — обратился к деревцу. — Вот и моя судьбина не так, чтоб прямая. Как мыслишь, теперь гладкой станет?
Березка не ответила, но листами шевельнула, осыпала шелухой с долгих сережек, будто посмеялась по-доброму над Хельгиными словами, но и посулила счастья. А оно и не задержалось: услышал Тихий голос уницы.
— Олежка, ты ли?
Хельги обернулся, зашарил взглядом вкруг и приметил Раску: стояла через дорогу, аккурат там, где два заборца сходились друг с другом. Мига не прошло, как оказался возле нее, толкнул в закуток тесный и обнял:
— Думал, не увижу нынче, — целовал в теплую душистую макушку. — Звяга с Военегом встали в дверях, не обойдешь. Как выскочила? Сур похвалялся, что глаз с тебя не спустит.
— Подворье-то мое, — шептала уница, обнимала жарко, — чай, знаю, куда пролезть. Слыхала, что приходил, вот и пошла к тебе.
— Раска, дядья правые, — Хельги со вздохом выпустил из рук ясноглазую. — Негоже перед свадью с невестой видеться. Шел к тебе, кольцо отдать. Хочу, чтоб видели люди, замужняя ты.
Вытащил из-за пояса колечко, глянул на уницу; та прижала ладошки к щекам, глаза распахнула на всю ширь:
— Олежка, красота-то какая, — потянулась взять подарок.
— Руку подай, — взял теплые пальчики и надел кольцо на безымянный*, послед полюбовался на блескучее серебро с причудливой вязью. — Раска, теперь знаю, чую как-то, что беды миновали.
— Загад не бывает богат, Олег. Ты сам меня в жены просил, теперь жди всякого, — улыбнулась проказливо, перекинул долгую косу за спину.
— Эва как, — шагнул к Раске, едва не прижал ее к забору. — Благо тебе за посул, красавица. Пусть всякое и творится, лишь бы не к худу. Глядишь, не соскучимся.
— Когда ж ты со мной скучал? — бровь изогнула.
— Твоя правда, ни днём, ни ночью покоя не было, — склонился к Раске, запечатал манкие губы жарким поцелуем.
И вовсе пропал бы, да услыхал голос Сура:
— Дорвался. Вот ведь шельма, — Военег стоял у забора, прислонясь плечом к столбушку. — Ладно уж, строго не спрошу. Хельги, уходи, не гневи богов.
— Да чтоб тебя, — Хельги обнял румяную Раску, прижал к боку. — Уйду, не промедлю.