А еще есть известная эльзасская поговорка:
В книгах нет подобных строк,
Что медведь наш ест чеснок.
К сожалению, не могу поместить здесь фотографию Кимчи, потому что он плакал, когда я пыталась его сфотографировать. Он и сам знает, что довольно уродлив, и попросил меня: «Никаких фото!» Его просьбу нужно уважать. У меня есть только очень маленькая фотография, и то со спины:
Мне кажется, Кимчи по-своему красив. Да, он не идеален, но он мягкий и миловидный, и я всегда стараюсь поднять ему настроение. Иногда, проходя мимо, я глажу Кимчи по большой, мягкой, слегка вмятой голове, и мне кажется, что слышу тихое «камсамнида!». Это по-корейски означает «спасибо». Конечно, я могу просто выдумывать, это моя вечная проблема – я не знаю, где заканчивается реальная жизнь и начинается фантазия, или скажем так: где я выхожу из прекрасного мира воображения в мир фактов. Но это, пожалуй, слишком сложно, я и сама этого не понимаю, так что забудем. Порой мне в голову приходят странные мысли, и на днях доктор Морман сказала мне:
– Фрау Хайденрайх, я прочитала вашу статью в газете и вообще ничего не поняла. А еще она мне не понравилась.
Я спросила:
– Как вы можете знать, понравилась вам статья или нет, если вы ее даже не поняли?
А она ответила:
– Если в газете есть что-то, чего я не понимаю, значит, мне это не нравится. Вот так.
И я думаю: а верно ли это? Обязательно ли все понимать? Нет, не обязательно. Например, мне совершенно непонятно следующее.
Несколько дней назад доктор Морман шла мне навстречу, а в руках у нее – Кимчи, мой странный медвежонок из Кореи.
– Что это? – спросила она меня.
– Понятия не имею, – на всякий случай ответила я. – Видимо, что-то наподобие медвежонка?
– Это и есть медвежонок, – сказала она, – утром я вышла в сад, а он сидел у забора, больше с моей стороны, чем с вашей. Я подобрала его, он был весь мокрый от росы, и теперь не знаю, что с ним делать.
– Я тоже не знаю, и я тороплюсь, – сказала я и быстро пошла дальше, совершенно ничего не понимая. Как Кимчи попал в сад? И тут я вспомнила: по вечерам я долго лежу в шезлонге и читаю, пока не стемнеет, и иногда во время чтения кладу Кимчи под голову, как подушку, потому что он очень мягкий. Неужели я забыла его на улице? Без понятия. И стоит ли теперь требовать у доктора Морман его вернуть?
Надо было сразу ей сказать. Сейчас уже поздно. Она мне его не вернула. А я еще утверждала, что не знаю его. Мне немного жаль Кимчи, но, возможно, у соседки ему будет лучше, чем дома, где Карл отпускает глупые замечания в его адрес, например:
Если бы Кимчи я звался,
То от злости бы взорвался.
И после этого случая доктор Морман вдруг стала доброй. Или скажем так: добрее. Ну, хотя бы иногда. Она приветлива, у нее хорошее настроение, время от времени она даже поет, встречает меня с улыбкой, больше не ворчит. А вчера вечером я увидела в окно, как она сидит перед телевизором с Кимчи на коленях, и поняла: ей тоже было одиноко, но теперь все наладилось. Потому что у каждого, действительно у каждого, рядом должен быть медвежонок, как гласит старая вуппертальская поговорка:
Вы скучаете и грустите?
Медвежонка заведите.
Лизиантусы
Вчера доктор Морман снова сказала:
– У вас опять было шумно!
Шумно? У меня? Опять? Когда? Что она имеет в виду?
При этом уголки ее рта поползли вниз – ну точно перевернутая улыбка, попробуйте как-нибудь перед зеркалом. Может, кто-то однажды скажет доктору Морман, что напускать на себя угрюмый вид гораздо труднее, чем смеяться и улыбаться? Как бы то ни было, она стояла передо мной, уголки рта сползли ниже некуда, и ждала моих объяснений на тему «слишком шумно».
– Ага.
Больше я не нашлась, что ответить.
– Ага, – повторила она. – Что именно значит ваше «ага»?
– «Ага», – сказала я, – значит, что я пытаюсь вспомнить. И теперь мне это удалось: вчера ко мне в гости приходили четыре подруги, мы пекли вафли и смеялись. Да, возможно, мы вели себя шумновато, но только ближе к вечеру и все же не о-о-очень шумно.
– Достаточно шумно, – заявила доктор Морман. – После обеда я люблю вздремнуть, но в среду, увы, это было невозможно.
– Это было в среду? – спросила я, и она кивнула.
– В среду.
– Мне очень жаль, – сказала я, хотя ни капли не сожалела, но с ней иначе никак. – Мне жаль и… – Я чуть было не сказала «этого больше не повторится», но, скорее всего, в следующий раз, когда Леони, Зузи, Лизель и Макси придут ко мне в гости, мы снова будем смеяться, и снова громко.
Понимаешь это только в кругу друзей. Вы ведь шумите, когда собираетесь вместе? Тишина воцаряется, разве что если кто-то делится проблемой или секретом, в этот момент все говорят шепотом, и мамы тогда порой подслушивают у дверей, потому что хотят знать, что там происходит.
Но все мои гости были исключительно в хорошем настроении. Мы лопали вафли, болтали и смеялись. Да, признаюсь, иногда мы даже кричали.
– Шуметь лучше по вторникам, – сказала доктор Морман. – По средам я хожу на рынок, после чего всегда очень устаю и сразу же хочу прилечь. Вторники