Василиса уже наверняка там, в мастерской. С кем-то говорит, кому-то улыбается или снова стоит и смотрит на «Одиночество». Богдан ещё вчера, пока Марта успокаивала Кашемирову, всмотрелся в скульптуру повнимательнее. Василиса права: эти четверо были рядом, но каждый сам по себе. В том, как они стояли, как смотрели (вперёд, а не друг на друга), как обессиленно опустили руки, – во всём чувствовалось равнодушие и безысходность. Выходя из подвала, Богдан кинул последний взгляд на фигуры и заметил ещё одну деталь: у тех троих, что повыше, на груди слева зияла дыра. И только у четвёртого, самого маленького, в этом месте отчётливо виднелся смятый комок металла, отдалённо напоминающий сердце, но не смайлик, а настоящее человеческое сердце из учебника анатомии.
Богдану очень нужно было сказать об этом Василисе: и про сердце, и про то, что он понял, почему «Одиночество». Но они с Кашемировой опоздали почти на двадцать минут. Сначала Богдан ждал, потом ворочал палас, обматывая его скотчем, после, пыхтя, тащил корявый свёрток от остановки до мастерской… Наташа, кажется, в какой-то момент почувствовала себя виноватой и даже попыталась поддерживать палас с одной стороны, но, боясь испачкать пальто, принимала при этом такие позы, что Богдан её отогнал:
– Отстань ты! Только мешаешь. А если тебя ещё и перекосит, то в больницу я с тобой не поеду.
– О, коврик приехал! – Семён первым подбежал к вошедшему Богдану, рванул у него из рук свёрток, и ручка снова оборвалась.
Кашемирова довольно оскалилась:
– Ну что, Васильев, не только у меня руки кривые? А то бухтел полдороги, что это я такая-сякая.
Богдан ничего не ответил, но заметил, как Василиса кинула на него насмешливый взгляд. А потом все начали суетиться, сдирать скотч, разматывать палас. Он оказался квадратным и огромным, метра по четыре с каждой стороны, и закрыл собой приличный участок пола.
– Отлично, просто отлично! – Марта довольно потирала руки. – Может, заварим чай? Я принесла одноразовую посуду, чайные пакетики и растворимый кофе. А в холодильнике стоит пакет молока. Кто поставит чайник? Полина? А остальные пока расставьте стулья и табуретки, вот так, кружком. На всех, скорее всего, не хватит, но сегодня придётся потесниться, а в следующий раз я привезу из дома несколько старых диванных подушек, на них можно будет сидеть, как на пуфиках.
– У меня тоже есть такие, принести?
Вопрос задала Ира – та самая, тихая и робкая. Она в последнее время почти перестала пользоваться своей привилегией и часто отвечала на уроках устно, но Богдан всё равно удивился, увидев её здесь: неужели она хочет играть на сцене, с её-то страхом публичных выступлений? Богдан и в себе как в потенциальном актёре был не вполне уверен, но у него есть другая, и очень веская, причина быть тут.
А потом он вспомнил, как сегодня в начале урока Марта обратилась к классу и рассказала, что вчера инициативная группа… «Стартаперы!» – выкрикнул с места Семён, и Марта со смехом согласилась, что пусть стартаперы.
– Так вот, они привели в порядок помещение, в котором будут проходить наши занятия. Наверное, большинство назвало бы это театральным кружком или драмкружком, но мне нравится говорить просто «театр». Сегодня мы снова собираемся, и я приглашаю всех без исключения, даже тех, кто никогда не мечтал о сцене. Потому что мы будем не только ставить спектакли. Мы будем читать стихи, пьесы, мы будем думать и разговаривать о литературе и о жизни. К тому же в театре должны быть не только режиссёр и актёры. Любому театру не меньше, а возможно и больше, нужны бутафоры, костюмеры, звуко– и светооператоры и просто друзья. Так что, пожалуйста, приходите, я буду ждать всех – и потенциальных артистов, и тех, кто готов взять на себя гораздо более сложную роль.
Похоже, речь Марты произвела нужный эффект: ко вчерашним стартаперам прибавились, кроме Иры, гитарист Никита, Елисей, Седов, Сáфия, Настя и Руслана вместе с невидимым Людмилом. Все потихонечку рассаживались вокруг Марты. Некоторые девчонки умудрились поместиться вдвоём на одном стуле, но мест всё равно не хватало, и Семён в конце концов сел прямо на пол, точнее на палас. Его примеру последовали и другие парни.
Из предбанника высунулась голова Полины:
– Народ, чайник закипел, кто будет чай-кофе?
Все опять засуетились, вскочили с мест, побежали наливать чай. Одни подшучивали друг над другом, другие переругивались, и вся эта катавасия тянулась бесконечно. Марта в конце концов решила призвать присутствующих если не к порядку, то к вниманию.
– Давайте успокоимся, ладно? И вот что я предлагаю: со следующего раза по очереди будем брать на себя хозяйственные заботы, можно дежурство организовать по двое или по трое – чай заваривать, посуду потом убирать, мусор выносить.
– Ну, это женское дело, – Семён, который теперь уже не сидел, а полулежал, сладко зажмурился, – чаёк там, кофеёк…
– Ну ты и… – начала Полина, но Марта остановила её жестом.
– Да? Как интересно, – Марта говорила таким голосом, что Семён, почувствовав неладное, снова сел. – А что, по-твоему, мужское дело?
Вид у всех девчонок был такой, будто они сейчас распнут Семёна на ближайшей железяке, и только у Василисы взгляд был грустный.
– Знаешь, Парамонов, что я тебе скажу? Ты, придурок, похоже, не заметил, что мир изменился… – начала Кашемирова, но Марта остановила и её.
– Семён, ты меня удивил, честное слово. С такими взглядами тебе хорошо было бы в девятнадцатый век отправиться. Причём в роли барина. И мне кажется, ты сейчас не только обидел девочек, но и себя не в лучшем свете выставил.
Парамонов буркнул «извините, был не прав», и, казалось, все на время успокоились. Но тут Богдан вспомнил, что хотел задать Марте вопрос. Он сидел на полу недалеко от неё и вроде бы начал негромко, но именно в этот момент все замолчали, и Богдану пришлось говорить в полной тишине:
– Марта Валентиновна, я хотел спросить. В театр можно только тем, кто учится в нашем классе? У меня есть один… человек… друг, который нам очень подошёл бы. Мне кажется, у него получится на сцене.
– Богдан, я не уверена. – Марта вздохнула. – Понимаешь, если мы позовём всех, то, боюсь, просто не справимся. Надо бы самим пока разобраться, организовать всё, понять, на что мы способны. Может, позже? Пусть всё хоть немного устаканится, а потом позовёшь своего друга. Он в нашей школе? В каком классе?
– Он раньше был в «А», а теперь…
– Это ты про Шабрина, что ли? – Седов, сидевший через три человека от Богдана, коротко хохотнул. – Шабрина-Жабрина, который оказался настолько тупым, что в математический