Когда все успокоились, Марта абсолютно счастливым голосом спросила:
– Может, у кого есть какие-то вопросы или пожелания?
– Ага, у меня есть. – Парамонов, который ещё пять минут назад сидел с потусторонним видом, уже пришёл в себя и вернулся к обычной манере разговора. – Мы недавно всей толпой уговаривали Василису сыграть кого-то бессловесного. И справились, потому что я, например, и мёртвого могу уговорить. Но здесь, – он поднял вверх свёрнутые в трубочку листы, – только семь персонажей. И зачем я тогда тратил свой бесценный дар убеждения?
– Парамонов, опять ты! – возмутилась Полина, но Марта была благодушна.
– Полина, Семён просто шутит. А что касается этого персонажа, то его здесь нет по очевидной причине: как раз потому, что роль без слов. Когда мы начнём репетировать, вы узнаете, кто он и зачем нужен в пьесе.
– А у меня тоже есть вопрос, – подала голос Сáфия, – про распределение ролей. Тут не написано, кто кого будет играть, то есть кому достанется какой кусочек текста. Распределять роли будете вы? А когда?
– Хорошо, что ты об этом спросила, я как раз планировала это обсудить. Вообще-то у меня есть предварительные намётки, но пока ничего не решено окончательно. И мы можем сделать так, как захочется вам. Могу распределить я. Можем кинуть жребий. Или третий вариант. У меня с собой есть экземпляр текста, где каждый отрывок напечатан на отдельном листке. Я даже не стала скреплять их степлером. Могу сейчас достать его и разложить вот тут, на стульях, а вы подойдёте и выберете каждый тот, который хотели бы сыграть. Хотите – чужой, хотите – свой. И кроме вас, никто не узнает, кто его написал на самом деле.
Пока семь человек по очереди подходили, перебирали листочки и по одному уносили с собой, Богдан думал: а что будет, если два человека захотят играть одну и ту же роль? Наверное, тогда решение придётся принимать Марте, и кто-нибудь обязательно расстроится. Начнётся крик и шум, кто-то кого-то обидит, и придёт конец не только водяному перемирию, но и всему театру «Хамелеон», который только-только вылупился из яйца…
– Ну вот вы и распределили роли – сами, без меня справились.
На стуле действительно не осталось ни одного листа бумаги. Последней на своё место вернулась Кашемирова, и Богдана поразило её лицо: не просто грустное, а даже трагическое. Она вообще в последние дни была непривычно тихой, перестала верещать по любому поводу и насмехаться над всеми подряд. И к Богдану она больше не обращалась ни с просьбами, ни с вопросами.
– Признайтесь честно, вы сейчас готовы ещё чем-то заниматься? – Марта встала и оперлась на спинку стула. – Или и так слишком много впечатлений? Да? Ну тогда давайте по домам. Репетиции начнём со следующей пятницы, и я рассчитываю, что к этому времени все уже будут знать свой текст наизусть. Семён, ну что ты насупился? Текст небольшой, выучить такой за неделю сумели бы даже мои пятиклашки. Завтра у нас по плану решение всяких технических вопросов, распределение обязанностей по подготовке и этюды. Спасибо вам за сегодняшний день, он получился прекрасным.
Та пятница, когда они читали пьесу, стала последней спокойной и неторопливой, потому что на дворе был ноябрь, и до даты, выбранной Мартой для премьеры, оставалось не так уж много времени.
– Я очень хочу, чтобы мы успели до Нового года. Семён, не мотай головой, это вполне реально, если постараться. – Марта пролистала небольшой блокнот, который только что достала из кармана джинсов. – Так, про то, что текст нужно выучить к следующей пятнице, я вам вчера сказала. И знать надо как дважды два, в листочки подглядывать не разрешу. Договорились? Теперь о технических вопросах. Нам по-прежнему нужен осветитель. И тот, кто будет заниматься звуком. Хорошо бы, чтобы этот человек ещё разбирался в музыке и смог придумать для спектакля саундтрек.
Отвечать за свет вызвался Богдан. И, когда Марта объяснила ему задачу (не при всех, а в отдельном разговоре, чтобы остальным устроить сюрприз), он чуть не сломал голову, придумывая, как реализовать всё, что затеяли эти сумасшедшие. Как будто тут у них не школьный самодеятельный театр, а МХАТ вперемешку с «Современником». За звук вообще и за музыку в частности отвечала целая команда из Елисея, Никиты и Насти. У всех троих оказались схожие интересы: Никита играл на гитаре, Настя занималась вокалом, а Королевич, как выяснилось, музыку не просто любил, но и сам писал. «Миксую немножко и кое-что сочиняю», – непринуждённо сказал он, что вызвало неприкрытый восторг девчонок и сдержанное уважение парней. Музыкальная группа жила своей жизнью, собиралась после уроков у Елисея дома, где была оборудована небольшая студия, и мучила Марту просьбами прослушать «этот трек, и этот, и ещё вот этот, пожалуйста». Марта в конце концов взмолилась о пощаде:
– Дорогие мои, я в музыке мало что понимаю. Со слухом у меня терпимо, но на этом всё. Музыку для моих фильмов подбирал специально обученный человек, которому я полностью доверяла, и ни разу не пожалела об этом. Вам я тоже доверяю. Знаете выражение «дураку полработы не показывают»? Будем считать, что я – вот этот дурак. Текст вы читали. Что будет происходить на сцене, я вам объяснила. Давайте, творите! У меня с актёрами поле непаханое, и художники ко мне ходят без конца.
Самир, Руслана и Ира действительно работали всерьёз. Совещались друг с другом на переменах, что-то всё время рисовали и таскали Марте пачки листов с эскизами. Примерно через две недели после начала репетиций Ира принесла с собой в подвал портняжный сантиметр, подходила ко всем актёрам по очереди, записывала рост и измеряла обхват талии и груди.
– А какие у нас будут костюмы? – спросила Кашемирова и взвизгнула. – Ой, щекотно! Мне, пожалуйста, что-нибудь длинное, блестящее, а на шею боа из перьев страуса.
– Пижама, – пробормотала Ира, записывая в блокнот Наташины мерки.
– Что «пижама»?
– У тебя будет пижама, как и у всех остальных.
– Почему пижама? – опешила Кашемирова.
– Потому что вы будете как будто дети. Понимаешь, есть такая точка зрения, что внутри каждого взрослого живёт ребёнок. И как раз он испытывает страх. Взрослый человек не может позволить себе бояться и показывать это, у него слишком много важных дел и обязанностей. Он отвечает не только за себя, но и за родителей, за детей, вообще за очень многих людей. А с ребёнка что взять? Он может позволить себе быть таким, какой есть: смеяться, когда весело, плакать, когда грустно, и бояться, когда