16
Во вторник утром Глен сказал Николаю:
- Ты знаешь, в Ноксвилл приехал Ахматов. Сегодня в три он читает у нас лекцию. Его зазвал Майкл Шилин.
- Ахматов? - обрадовался Николай. Он немного знал Сергея Васильевича Ахматова - историка, географа и палеоэколога, оригинальнейшего ученого, привлекавшего внимание своими неожиданными, парадоксальными построениями. Правда, по мнению иных дотошных критиков, выводы его были не всегда достаточно аргументированы. Каждая работа Ахматова, о чем бы он ни писал - о гуннах или хазарах, о шаншунах или кянах, о тибетских царях Намри и Сонцэне или о роли психической энергии в становлении народностей, - поражала насыщенностью деталями и исторической достоверностью и, вместе с тем, вызывала, просто не могла не вызывать, горячие споры.
- Как же он попал в Ноксвилл? - спросил Николай.
- Он читал курс в Сан-Франциско по приглашению тамошнего университета. Его встретил Шилин, заговорил, уговорил, взял под руку, посадил в самолет и доставил сюда. Специально для нашего семинара. Тема - что-то об экологии древних. Пойдешь?
- Спрашиваешь! А нельзя ли, чтобы Тим послушал эту лекцию?
- Само собой. Не только Тим, но и Клара, и Пит. Обычно, мы даем им всю информацию из зала, кроме случаев, когда обсуждаем их самих.
После обеда Николай, пристроившись во вращающемся кресле, лениво пролистывал биохимические журналы. Без десяти три он поднял голову и увидел в окно Ахматова - пожилого человека плотного сложения с живым, немного хитрым взглядом. Нос с тонкой горбинкой напоминал его знаменитую прабабку. Он шел по солнечной стороне двора в сопровождении долговязого Шилина и каких-то молодых людей, кажется, местных аспирантов. Шилин непрерывно говорил, Ахматов отвечал короткими репликами.
Николай встал, отбросил журнал, сбежал по лестнице и вышел навстречу группе. Ахматов узнал его, сделал приветственный жест, но поговорить им не пришлось. Двор возле конференц-зала заполнился людьми. Николай огляделся в попытке увидеть Мэг: он звонил в город и пригласил ее на лекцию. Не найдя ее, он постоял еще минуты три и с последними людскими ручейками вошел в зал.
Прямо перед Добринским, севшим во втором ряду, оказался Майкл Шилин, известный на весь Ноксвилл чудак и экологический экстремист. Он сурово прорицал грядущую гибель живой природы из-за неразумных деяний человека, набатно призывал всех мыслимых союзников на экологические баррикады, предавал анафеме враждебные природе науку и технику, что, впрочем, не мешало ему самому потихоньку заниматься этой самой наукой. Призывы и лозунги его были путаны, так что многие не принимали его всерьез, хотя и продолжали относиться к нему с приязнью.
Шилин был возбужден. Он гордился тем, что привез в Ноксвилл Ахматова, предстоящее выступление которого рассматривал как триумф своих идей. Он непрерывно озирался и, увидев очередное знакомое лицо, по-детски радовался.
Заместитель Бодкина Роберт Гил, седой загорелый южанин, минут пять изысканно расточал комплименты в адрес Ахматова, а затем предоставил ему слово. Сергей Васильевич встал и пошел, однако не к трибуне, где голубым и красным отсверкивал стакан воды, а на авансцену. Там он остановился у самого края и, слегка раскачиваясь с носка на пятку, начал свой рассказ.
Николай на секунду обернулся и увидел Мэг. Она сидела в середине зала между Диком Гленом и Сэлли. На мгновение глаза Николая и Мэг встретились. Он быстро повернулся к сцене, чувствуя как начинают гореть щеки.
- Древние люди, - говорил Ахматов, - одухотворяли всю природу, растворяли в ее бескрайнем величии божественное начало. Не только грандиозные явления неба, но и простые близлежащие объекты - дерево, камень, ручей - имели свою душу и своего духа-хранителя. Прежде чем срубить дерево или запрудить ручей, наивные первожители пытались задобрить соответствующего духа, уговаривали его, приносили жертвы. Такой взгляд приводил к осторожно-почтительному отношению первобытного человека к природе. Прошли века. Уверовав в единого Бога и назвав себя венцом творения, человек возвысился над природой и духовно оторвался от нее. Согласно новой доктрине, зародившейся в так называемой "земле обетованной", Бог создал природу для блага человека. Ни одна вещь или тварь не имеет иного предназначения, помимо служения человеку. Освобожденная от Божественной души природа предстала перед его взором мертвым развалом камней, малоценной косной материей, лишенной внутреннего смысла, но призванной принять на себя удар хитроумного потребителя, ее хозяина и господина, сверхприродного существа - человека. Хитроумие его воплотилось, как известно, в развитые за двадцать столетий гигантские силы науки и техники, но это, как утверждают некоторые, - бесовские силы, управлять которыми мы не умеем.
Майкл Шилин заерзал и повернул к залу крупную голову с жидким маревом светлых волос. Глаза его торжествующе блестели.
- Сколько раз уже, - говорил Ахматов, - рисовали нам кошмарный образ изрытого стальными зубьями, засыпанного ядовитыми порошками, опутанного проволокой земного шара. И если всерьез принять эту тревожную картину близкого будущего нашей планеты... да, уже почти настоящего, - откликнулся он на реплику из зала, - то нетрудно понять тех, кто требует отбросить прочь колдовские силы техники, умерить самоубийственные темпы технологической цивилизации и, пока еще не поздно, вернуться в старый добрый патриархальный мир землепашца с сохой и великим философским почтением ко всему сущему.
Шилин в возбуждении приподнялся с кресла. Ахматов внимательно посмотрел на него, пригладил прямые, зачесанные набок волосы и ровным тоном, отчетливо произнося каждое слово, продолжал:
- Мировой символ дерзновенной силы человеческой - Прометей не всегда, оказывается, почитался как герой. Впрочем, для древних этот символ преобразования мира не был даже человеком, для них он из сонма богов. Лишь много столетий спустя, в культурной традиции эпохи, рассматривающей природу как гигантский механизм, а материю - только как технический материал труда, Прометей лишается ореола божественности и становится героем-человеком. Но вот на наших глазах расшатываются последние интеллектуальные устои этой уходящей эпохи, по всем швам трещит некогда величественная идея человека - господина вселенной, завоевателя, покорителя природы. И на гребне этой ломки во множестве возникают новые трактовки, изображающие Прометея то в виде авантюриста, подсунувшего детям спички, то в виде злодея-искусителя, эдакого античного Мефистофеля. Эта переоценка является как бы исходным рубежом для атаки, и вот мы уже читаем статьи - бунтарские или же псевдобунтарские, - где мировыми злодеями названы Бэкон, Декарт, Галилей, Ньютон. Есть ли хоть крупица истины в этом радикальном пересмотре? Не ответив на этот болезненный вопрос, мы, подобно стреноженному коню,