Джек опустил взгляд, и его глаза в ужасе расширились при виде того, что стало с кистью. Он весь задрожал, а голос вдруг сделался по-детски пронзительным.
– Что с моей рукой? Я потерял руку?!
– Ну, ну, спокойно. Не волнуйся. Пострадала кисть, поэтому старайся ей не шевелить. Сейчас нужно остановить кровь.
– Я… мне… ее оторвало?
– Все будет хорошо, – сказал я.
Это, конечно, была не вполне правда; даже беглый осмотр показывал, что юноша останется калекой. Однако в первую очередь следовало успокоить Джека и не дать ему впасть в шок. Сильный шок мог свести в могилу и при далеко не смертельном ранении.
Я наложил Джеку на запястье жгут и затянул винт, останавливая кровотечение. Все это время я поглядывал на горизонт, размышляя, далеко ли сейчас «Чарджер» и скоро ли вернется. Чем быстрее я смогу оказать юноше должную помощь, тем бо́льшую часть руки получится сохранить.
– Болит сильно? – спросил я.
– Ничего, терпимо, – ответил Джек. Впрочем, по тому, как скривилось его лицо, было ясно, что крепится он их последних сил.
– Я дам тебе немного лауданума – это спиртовой настой опия. Всего один глоток, после него сразу станет легче.
Джек с подозрением покосился на флакон, который я достал из саквояжа.
– А на что это похоже?
– Ты сразу почувствуешь легкость. Боль уйдет, а вместе с ней и тревоги. В общем, не спорь. Пей, – велел я, поднося флакон ему к губам.
Юноша сделал глоток, поморщился от горечи, а потом его лицо разгладилось и тело обмякло. Глаза медленно закрылись.
– Он умер? – спросил сержант Бэнкс.
– Нет, уснул, – ответил я.
– Сколько еще времени, прежде чем бедняга потеряет кисть?
Бэнкс повидал немало раненых и знал, что бывает, если не снять жгут вовремя. Да, он не давал Джеку совсем истечь кровью, но вместе с тем мешал ей поступать в кисть, обеспечивая жизненно необходимую циркуляцию. Лишенная крови надолго, конечность начнет отмирать, и спасти ее уже не выйдет. Останется только ампутировать.
– Часов шесть, не больше, и то если «Чарджер» успеет вернуться и мы доставим Джека в лазарет, – сказал я. – И даже тогда сохранность кисти я не гарантирую.
– Чертовы дикари, – процедил Бэнкс, зло поглядывая на женщину, забившуюся в угол куттера. – Шесть часов. А уже через два зайдет солнце.
6
Пока абордажная команда с пинассы захватывала оставшиеся пиратские суда, опустились сумерки. Все это время я был на куттере с Джеком, сержантом Бэнксом, нашей пленницей и двумя выжившими морпехами с первой джонки. К нам также присоединился командор Хьюз: взрывом смрадного горшка, который угодил в пинассу, ему обожгло левую руку. Повреждения, к счастью, были несерьезные. От лауданума командор отказался, мол, хочет сохранить ясную голову.
– Я могу поболтать рукой в воде – вот так, – и жар из ожога уходит, – сказал он. – Не нужно тратить на меня лекарства, доктор. Приберегите их для мистера Перхема, на случай если «Чарджер» до утра не возвратится.
Матросы и морпехи с пинассы большей частью разбрелись по захваченным джонкам и с факелами обшаривали их в поисках поживы и полезного груза. Сержант Бэнкс добыл из брошенной на первой джонке кучи оружия меч и торжественно преподнес его юному гардемарину.
– Вот, сэр, – сказал он. – Китайский клинок с вашего первого трофейного судна. Повесите у себя в каюте, когда дослужитесь до лейтенанта.
Джек, впрочем, пребывал в забытьи от лауданума и оценить трогательный жест не мог. Юноша лежал на дне куттера, укрытый одним из немногих имевшихся у нас одеял.
В Южно-Китайском море было знойно, душно, и над водой стояло влажное марево, как везде в субтропиках. Однако едва солнце зашло, жар из воздуха испарился, и прохлада, усиленная непрерывно дующим ветерком и промокшей от непредвиденного купания в море одеждой, стала пробирать до дрожи.
Я не сводил глаз с горизонта, пока не погасли последние багровые всполохи умирающего заката. С одним только медицинским саквояжем под рукой я больше ничем помочь Джеку не мог. Сержант Бэнкс утверждал, будто бы разглядел очертания «Чарджера» на фоне стремительно темнеющего неба, но остальные подтвердить его слова не могли.
Мы подожгли одну из уцелевших джонок, чтобы дать «Чарджеру» ориентир для возвращения к нам. Огонь поначалу занимался медленно; языки пламени облизывали сваленные в кучу паруса и разбросанные по палубе снасти, потом с жадностью взметнулись вверх по мачтам и рыжими перстами устремились к небу в тщетной попытке дотянуться до звезд.
От огня над водой, окружая нас и подрагивая в воздухе, расходился широкий потусторонний ореол света. Горящее дерево трещало, словно кости, разгрызаемые пламенеющей пастью огромного бесплотного чудища.
В темноту взлетали снопы искр, устремляясь прочь, ввысь, в бесконечность. Я провожал их взглядом и думал, что не так уж мы с ними различны. Мы так же мимолетной вспышкой парим сквозь пустоту, влекомые незримой силой неведомо куда, пока не погаснем и не растаем без следа.
– А что это за звезда?
Голос Джека прервал мои размышления. Юноша лежал на спине ниже планширя, закрытый бортом от ветра, и смотрел вверх на россыпь белых крапинок в ночном небе.
Я проследил за его взглядом.
– Ты про какую?
– Вон про ту. Я ее не знаю.
– Ну, это по твоей части. Все-таки в навигацкой школе тебе преподавали астрономию… Командор Хьюз, вам знакома эта звезда?
Он посмотрел на указанную мной точку и покачал головой.
– Думаю, это не звезда, доктор.
– То есть?
– Звезды здесь быть не должно. Да и крупная она слишком. Скорее всего, комета.
– Но я не вижу хвоста.
– Вероятно, он сейчас сзади и потому не виден.
– А такое бывает? – спросил я.
– Иного объяснения представить не могу, – ответил Хьюз.
Эти слова как нельзя лучше описывали его натуру. Хьюз был до крайности прямолинейным, верным и непоколебимым – и в такой же степени лишенным воображения.
– Очень красивая, – проговорил Джек.
Я не разделял его мнения. Что-то со звездой было не так: остальные выглядели крохотными точками, эта же имела смутные очертания, и будь она ближе, то, думаю, напоминала бы видом раскинувшуюся паутину. Лишь расстояние не давало рассмотреть ее как следует.
На небе она казалась чем-то чужеродным, неуместным и зловещим. Чем дольше я в нее вглядывался, тем сильнее было ощущение, будто она вглядывается в меня, полная злобы и хищного желания поглотить мою душу.
– Когда я смотрю на нее, то вижу маму, – сказал Джек.
Это в нем говорил лауданум. Впрочем, лучше так, чем мучиться от болезненной раны или тревожиться о том, что навсегда останешься калекой. Я решил подыграть юноше:
– А что еще