— Не говорят, блин, «кушать» Я не голодная, — взбрыкнув, выхватывает у меня полотенце и обтирается самостоятельно.
Независимая моя. О себе того же не скажу. Я и голодный, и изнутри остатки адреналина копошатся. Куда бы всё это деть, не рискуя нарваться на последствия. Нам с Васей спать вместе.
Заматываю на бёдрах тряпку из того же застиранного синего комплекта. Иду разогревать бульон в микроволновке. Война войной, а переохлаждённому организму нужны силы бороться. С воспалением, со мной и, судя по беспокойным глазам, Василиса в себя потерялась.
В крышке-стакане от термоса заставляю опрокинуть, чая с коньяком. Бульон уговорам не поддаётся. Ромашка с аптечкой суетится возле меня. Обрабатывает царапину и дует, всматриваясь, как дёргаются мышцы на прессе, но не от боли же. Зуда не чувствую, края раны сукровицей затянуло и заживёт быстро, как на собаке.
Пальчики у Василисы нежные и осторожные, касается в очень чувствительных местах над полотенцем. Воздухом тёплым шарашит тоже около территорий, охваченных пожаром. Оставаться недееспособным невозможно, в равной степени с тем, что невыносимо.
Она так близко и… Вот это сложно. Держать себя на расстоянии.
Этого достаточно чтобы скулить в голос. Торжественно окретиниваюсь, подтягивая за плечи Васю.
Телами сталкиваемся. Сердца как ненормальные стучат. Зрачки у неё бездонно черные, покрыли радужку. Сверкают лучами возбуждения.
Я и на трезвую голову, чувствую себя пьяным. Ромашку покачивает, но объяснить можно. В ней алкоголь бродит и вроде расслабилась. Напрашивается на поцелуи, но жилы у меня не из стали.
Безумно и до безумия хочу. Тяжело переводим дыхание.
Отправляю толчком под одеяло, пока не согрешил. Скидываю полотенце и рядом укладываюсь. Поступаю правильно, но таковым не кажется.
Правильно целовать до потемок.
Правильно тело Ромашки под собой плавить и стонами её комнату украшать.
А это — адски мучительное дерьмо.
— Спи, маленькая, — целомудренно целую в лоб.
Эти вкусные губки поблизости сбивают с первоначальных планов. Воспользоваться Ромашкой, когда она восхитительно пьяненькая — подло.
Мы так-то голые и в одной постели. Под разными покрывалами, но разве это препятствие.
Это мой бой со своим организмом, который требует Василису, а нельзя. Ставлю запрет и клянусь его не нарушить.
— Ты меня не хочешь, Макар? После неё… после Ариэль? — Вася мне грудину проламывает, гулко выдохнув в подбородок.
Как ей доказать, что хочу, без воплощения хочу? Лить слащавую воду в уши я не умею.
= 70 =
С опоры реактивным пинком сшибает. Измождённым, без пищи и, высушенным жаждой ястребом, лечу на Васин ротик, распахнутый в немом изумлении.
Она предполагала, что я вербально её стану убеждать. Прогадала маленькая. Физически, химически, орально, клеточно. То есть так, чтобы убеждение имело весомые ощущения, а не искусственная натянутая болтология, в которой зачастую смысла нет.
— Вот так тебя хочу, — несомненно, аффект искажает реальность и восприятие.
Всасываюсь. Врубаюсь языком, раскатав у себя во рту вкус своих эндорфинов, и пошли они дружным строем по крови расползаться.
Вместо томной, выдержанной ромашковой эротики выдаю с нахрапа эротический триллер. Покрывало непонятно куда отлетает, зато пальцы мои понятно куда стремятся. К холму той самой божественной Венеры.
На ощупь и не размыкая губ, определяю, как у Василисы киска влагой покрылась.
Как, мать его, красиво воспалённые складочки росой сверкают.
— Ты на язык мне кончишь, маленькая. На члене, сладкая моя девочка, биться будешь. Я ради твоих оргазмов, блядь, душу готов в залог оставить, — за подбородок Ромашку хватаю зубами.
Аппетитная же, пиздец, когда моим телом покорно распята.
— Макар… Мак…, — ошеломляюще хриплый шёпот льёт. Ладони под лопатки мне размещает, чтобы капитально её в матрас вдавил, — Лижи мне… целуй… чтобы я в тебе потерялась и себя не нашла. Так, нельзя, но сделай, чтобы неправильное правильным казалось, будто без этого… — она частит.
Против высокопарных мелодий Василисы чувствую себя нетесаным деревенщиной.
— Сделаю… трахну… вылюблю, — осипшим хрипом горланю, — Людей здесь нет, клянусь перед богом порока, — вынужденно прекращаю по набухающему бугорку скользить основанием своей жаждущей кисти. Из тугой дырочки палец вынимаю неохотно.
Но желание осветить, без переносных смыслов, раздетую и раскрытую Ромашку, выше пределов разума, которого с нами нет. Похоть варит своё сорокаградусное зелье. Упился им так, что на ногах не выстою.
Дёргаю выключатель, едва с ним в пару, не стащив с тумбочки ночник. Озаряю комнату и слепну, хватанув на сетчатку ослепительного зайца от мерцающей молочным золотом кожи Василисы.
— Дионис. Бог порока и виноделия. В тебя он вселился? — стеснительно моргнув, удерживается и не прикрывает стратегические локации.
А надо бы. Где-то я слышал, что красота способна убивать.
— Да, и он и его братья, — фоню под ее лепет.
На грудь с торчащими розовыми жемчужинами глазами падаю — выстрел.
Нежный женственный животик подрагивает под моими пальцами. Взглядом пожираю, как Ромашка втягивает и дышит тревожной страстью. Соски качаются выше и выше на контрасте с плоским прессом.
И это пуля в лоб.
Дальше пулемётная очередь. И на хрен все живые места изрешетило.
Моё сердце остановилось.
Моё сердце за-мер-рло.
Член окостенел. Я им думаю. В нём бурлит сила. Чувства в закрепе, превращают половой акт в соитие по большой такой и, увы, неразделённой любви.
Ромашка мне ни разу напрямую не сказала, что унесло её в водоворот. Ну не эмпат я, каюсь. Без чётких символов до меня не доходит — "да, люблю" или "не заморачивайся, между нами секс и ничего личного".
Между ножек маленькой я царь и бог, под прикрытием возбудителя. А если выше брать, начинается сомнительная маета.
Раскрываю складочки. Рассматриваю выделения, прозрачной плёнкой украшающие киску. Тащу пальцами сироп. Тащу в рот, сжав в груди воздух до такой степени, что ощущение роднится, как бы я железной пылью не надышался и сплавом металла.
Вкус как у вишни с коньяком. Терпкий и пьяный. Башку сносит и разогревает.
У Василисы смущение вспыхивает и гаснет, чтобы снова вспыхнуть ещё ярче и разлиться малиновой краской. Приподнимается на локти. Глаза распахнуты. Зрачки нереально расширены. Блядь, чисто озёра колдовские.
Медленно склоняюсь к лакомой мокрой цели. Виды дразнят, и я дразню Ромашку голодной ухмылкой, порочащей невинных дев. Язык толчком набрасываю, очищая нежнятину. Влажно и пошло лижу. Пальцы в скользкую дырочку ввожу, вибрируя ими на стенках.
Василиса отзывчивая и исполнительная.
Отзывается, вскинувшись и рухнув на подушку со стоном. Низом ко мне подаётся. На затылок вплетает ладошки, бормоча что-то неразборчивое, но дико соблазнительное.
Типа ахуенный ты, Резник.