В жизни, конечно, нет сослагательного наклонения, но Тарим вдруг стало интересно, рассказал бы ей Ке так же охотно эти удивительные подробности гибели Чонана, если бы накануне не получил сообщение о своем увольнении из KY? Вопрос был любопытный, однако подсказать ответ на него ей никто не мог.
Sketches of Spain
Однажды Вон Сок спросил у Чонвона:
– Слушай, а есть какой-нибудь альбом или песня, которые ассоциируются у тебя со мной? Просто интересно.
Вглядевшись в лицо Вон Сока бесстрастными глазами, Чонвон подошел к проигрывателю и поставил Sketches of Spain – альбом великого джазмена Майлза Дэвиса, выпущенный на лейбле Columbia в 1960 году. Игла заскребла по дорожке, и вслед за ее движением раздалось трубное па-ба-бам. Вон Сок слушал музыку с полузакрытыми глазами.
Игра Дэвиса на трубе напоминала черно-белый фильм, где свет контрастирует со тьмой. Казалось, что где-то в густой тени затаился мужчина в фетровой шляпе и с сигарой в зубах. В этой музыке чувствовались трагичность, легкая грусть и беспросветное одиночество – то, что, по мнению Чонвона, необъяснимо перекликалось с образом Вон Сока. Первой композицией альбома с ее знакомой мелодией была Concierto de Aranjuez, известная под названием «Аранхуэсский концерт».
– Серьезно? Я ассоциируюсь у тебя с этим?
Чонвон лишь кивнул и не стал вдаваться в объяснения. Он твердо верил, что музыка была как раз таки тем инструментом, через который передается то, что невозможно выразить словами. И Вон Сок не задавал больше вопросов.
Переоборудовав подвал здания, где находился «Странный магазин пластинок», в музыкальную студию, Вон Сок наконец-то смог вычеркнуть из своего списка желаний одну строчку. И эта строчка была для него практически всем, но не потому, что кроме этого он больше ничего не хотел. Напротив, Вон Сок с самого детства отличался жадностью, и желаний у него было полным-полно. Наверное, он просто слишком рано осознал правду жизни: для того чтобы исполнять свои прихоти, нужно иметь средства.
Поэтому Вон Сок не составлял никаких списков желаний и вместо этого решил во что бы то ни стало заработать денег. А потом, когда их накопится достаточно, думал он, можно будет позволить себе все, что захочется. Однако профессия, которую избрал Вон Сок, никак не сулила больших доходов: он решил пойти на государственную службу, а на этом поприще, как известно, копить пришлось бы всю жизнь. Однако его план был немного иным.
Вон Сок работал в полиции, да еще и в отделе тяжких преступлений. На протяжении всей службы он оставался последовательным: когда в деле были замешаны незаконные вещества, часть изъятого товара он оставлял себе, а когда готовилась облава на членов преступных группировок, заранее сливал им информацию и давал возможность уйти. Разумеется, все это делалось не бесплатно. В итоге официальная зарплата была для Вон Сока всего лишь ничтожной мелочью: на стороне он получал в десятки, сотни раз больше. Тем не менее Вон Сок довольно долго слыл способным и толковым следователем: он хорошо знал, что нужно делать, чтобы не нарваться на неприятности, переступая черту закона. Поэтому нечестно добытые деньги он всегда делил с кем-то еще, а вместе с тем делил и риск. Это обеспечивало ему относительную безопасность. Вон Сок сам поражался такой своей предусмотрительности. Что же касалось угрызений совести, подобного он не испытывал: большая часть денег доставалась ему от людей бесчестных, а значит, по его логике, невинных жертв в его действиях быть не могло.
Однако одно Вон Сок все же упускал. Пусть он и «обчищал карманы» лишь у подонков, эти же самые подонки пополняли свои карманы за счет слабых и беззащитных. И потому часть вины за это лежала и на нем.
Когда врач сообщил Вон Соку о его неизлечимом заболевании, первой мыслью, что пришла ему в голову, было: «Вот и расплата».
Облака
При встрече с Тарим, чья контора располагалась над «Странным магазином пластинок», куда Вон Сок заходил почти ежедневно, он не изменил своей привычке и обратился к ней на «ты»:
– Ты юрист, что ли?
– Угу. А ты, дядь? Тунеядец?
Со дня их знакомства, произошедшего благодаря Сиа, это был второй раз, когда им представилась возможность перекинуться парой слов. К счастью, в тот момент рядом были Чонвон и Мирэ, и ситуация не переросла во что-то более неприятное. После этого, однако, их разговоры происходили все в том же опасно-бесцеремонном тоне, из-за чего Чонвон и Мирэ пребывали в постоянном напряжении. На деле же оказалось, что такая обстановка тревожила лишь окружающих, а сами собеседники не имели никаких возражений. Вон Сока особо не смущало, что Тарим, будучи гораздо младше него, тоже обращается к нему на «ты», а сама она понимала, что его фамильярность есть лишь укоренившаяся привычка в обращении к другим. Чем же именно занимался Вон Сок и как он жил прежде, ей было неизвестно. Иногда, конечно, становилось любопытно, но вопросов она не задавала. Если подумать, у людей, чьи пути пересеклись благодаря «Странному магазину пластинок», было кое-что общее: они не спрашивали собеседника о его прошлом, пока он сам об этом не заговаривал. Вероятно, эта черта объединяла всех людей, которых тяготили болезненные воспоминания.
Три дня назад Тарим встретилась с Ке и с тех пор еще ни разу не заходила к Чонвону в магазин. Она скучала по вкусу приготовленного им кофе, но пока не решалась его увидеть: сначала нужно было привести в порядок мысли. За тем, что KY помогла с защитой виновного в гибели Чонана – сыну шофера, работавшего на президента фирмы, – определенно скрывалось что-то нечистое. Это была не интуитивная догадка, а рациональный вывод. Мир, к которому принадлежали эти люди, вращался на алчности и эгоизме, в нем изначально не существовало ни жалости, ни сочувствия к слабым. И эти самые люди задействовали все доступные им средства, чтобы помочь сыну человека, который обычно терпел от них оскорбления и побои. В чем же таилась причина? Тарим этого пока не знала, но в одном была уверена: их работа всегда сводилась к сокрытию истины. В этом состояла их справедливость.
Жизнь – это беспрерывный процесс решения возникающих проблем. Часто говорят, что в жизни нет какого-либо одного верного пути; но, что важно,