От почти что жалкого отчаяния она стала подсчитывать домашние расходы за прошедшую неделю, а потом и за предыдущие две недели. Цифры путались у нее в мыслях, становясь фантастически бессмысленными. Она все никак не могла избавиться волнения, жесткий узелок которого лежал в ней тяжелым бременем.
Уже стемнело, и обзор сжался до карликового, полого мира, в который она оказалась заключена. Остальные люди в салоне вокруг нее… были просто остальными людьми, которых обычно обнаруживаешь в автобусе. Никакого пространства для сублимации. Одни затылки.
Она вздохнула и стала мечтать, что было бы, если бы она была индианкой или кем-то из тех людей, которые могут покидать тела и устремляться туда, куда им надо. Или что-то в этом роде; она не очень разбиралась в механизме подобных процессов.
Около восьми они остановились в Гриндейле на десять минут, и она выпила чашку кофе у стойки на автобусной остановке. Что же до Куки дома, худшее к тому времени уже миновало, осознала она. Либо он заработал себе тяжелые колики в животе, либо Фрэнк его накормил так, как нужно, и волноваться было не о чем.
Казалось бессмысленным звонить в Гаррисон; она уже преодолела две трети пути. И к тому же у нее вертелась мысль, что если новости окажутся даже хуже того, что уже значилось в телеграмме, то остаток поездки станет невыносимой мукой. Лучше было дождаться, когда она приедет и все лично узнает на месте.
Прибыли они четко по расписанию, ровно в десять тридцать. Она первой покинула автобус, локтями расталкивая других пассажиров.
Ее не расстроило то, что никто не встречал. Понятно, что у Ады, скорее всего, руки заняты домашними делами; в такое время не следовало ожидать особого приема.
Непродолжительная, условная ночная жизнь Гаррисона разворачивалась полным ходом прямо напротив автобусной остановки. С одной стороны все еще сиял вход в кинотеатр, а с другой – магазин с продуктами и лекарствами.
Она прошла мимо группки болтающих девушек позднего подросткового возраста и ранней зрелости, занявших часть дощатого тротуара прямо у входа в магазин. Одна из девушек повернула голову, когда она проходила мимо, и до нее донеслось:
–Какие люди, разве это не Маргарет Пибоди… Сейчас?
Склонив голову, она поспешила вдоль настила в окружающий мрак. К счастью, они не улюлюкали ей вслед, чтобы удостовериться в догадке. Ей не хотелось останавливаться и разговаривать с практически незнакомыми людьми. У них могли быть известия. Не от них она хотела их услышать. Она намеревалась добраться до дома и там узнать все, хорошее или плохое. Но это «сейчас» дрожа зависло над ней, грохоча в голове. Что это значило, что уже было?..
Она понеслась по напоминающей длинный мрачный тоннель, утопающей под сенью деревьев Бергойн-стрит, прошла мимо двух домов (что здесь означало практически два квартала), повернула на до боли знакомую брусчатую дорожку с каверзно-неровными краями. Каждый поднимался на частичку сантиметра выше соседа. Многими падениями были отмечены ее неуклюжие детские дни…
Она быстро восстановила дыхание, резко всосав в себя воздух, когда перед ней во всей красе нарисовался дом. О да, о да, многовато огней, слишком много. Она тут же подавила нарастающую панику, загнала ее поглубже. Даже если… даже если мать лежала в постели с намеком на приступ, то Ада явно оставила бы больше света, чем обычно, ведь так? Ей пришлось бы так сделать, чтобы лучше присматривать за матерью.
Но когда она ступила на маленькую крашеную белую веранду, ее снова настиг ужас. Слишком уж много теней порхало взад-вперед за приспущенными льняными занавесками, изнутри слышался гул слишком многих голосов, как в критический момент, когда созывают соседей. Что-то там было не так, что-то произошло.
Она потянулась и ткнула в дверной звонок пальцем-сосулькой. Тотчас же волнение обострилось. Раздался голос:
–Я открою! – Другой взвизгнул: – Нет, дай я! – Она отчетливо их слышала со своего места. Не исходило ли одно из восклицаний, пронзительное и неузнаваемое от бесконтрольного горя, от Ады? Ей показалось, что так оно и было. Она, видимо, в истерике, как и все они.
Прежде чем у ее сердца нашлось время перевернуться и провалиться сквозь нее камнем, послышалось быстрое шарканье спешащих ног, будто кто-то пытался кого-то удержать. Дверь распахнулась волной, и большой поток желтого комнатного света охватил ее. В нем неясными силуэтами виднелись две гротескных фигуры со странными уборами на головах.
–Я первая! – торжествующе объявила одна из них. – Я открывала двери, когда тебя еще не было… – Музыка и неразборчивый шум веселья устремились в тихую сельскую ночь.
Сердце ее не упало, вместо него вниз полетела сумка, ударившись со шлепком о пол веранды.
–Мама, – выдохнула она едва слышно.
Вторая фигура с бумажным праздничным колпачком принадлежала Аде.
–Маргарет, милая! Ты вспомнила о моем дне рождения? Какой замечательный сюрприз, я ничего такого и не…
Между ними тремя завязалась игра в вопросы и ответы.
–Ох, но, Ада… – бросила Маргарет Моран дрожащим, сдавленным голосом, все еще неуправляемым после неожиданного шока. – Но как ты могла так поступить! Если бы ты только знала, что я пережила по пути сюда. Здоровье матери не та тема, по поводу которой можно шутить. Фрэнк будет очень недоволен, когда узнает, что случилось!
Недоумевающее молчание опустилось на стоящих в дверях женщин. Они кинулись успокаивать ее. Она уже была в прихожей, украшенной гирляндами из креповой бумаги. Оживленная дама постарше спросила Аду, по-птичьи склонив голову в удивлении:
–О чем она?
Ада спросила в то же самое время:
–Что, бога ради, она хочет сказать?
–Я днем получила от тебя телеграмму. Ты писала, что у матери приступ, потребовала, чтобы я немедленно приехала. Ты даже доктора Биксби упомянула… – Маргарет Моран уже начала от возмущения хныкать – естественная реакция на долгое напряжение, которое она пережила.
Мать ответила:
–Доктор Биксби здесь. Мы с ним только что танцевали кекуок, правда же, Ада?
Лицо сестры побледнело под румянцем праздничного ликования. Она отступила назад.
–Я тебе вообще не отправляла телеграмм! – выдохнула она.
* * *
Моран тайком завел большой палец за пояс брюк, чтобы увеличить зазор.
–Сама Маргарет лучше бы не справилась, – от чистого сердца заявил он, – и, поверьте, я вам делаю самый большой комплимент, на