Я обхватил горячий фарфор обеими ладонями, пряча в этом простом жесте легкую растерянность.
Вишневое варенье насытило напиток терпкой сладостью, яблочный дух источала пастила. За окном двор окончательно провалился в темноту.
Вся прежняя суетливость испарилась. Изначальное напряжение Татьяны сошло на нет. Руки двигались спокойнее.
Взгляд Татьяны соскользнул на мои пальцы.
Заметил я это с опозданием: просто в какой-то момент фокус ее внимания сместился с фарфора на мои кисти. На мелкие царапины, въевшуюся под ноготь темную полоску, след старого ожога сбоку на большом пальце, даже не помню откуда он. Рабочие руки черта с два превратишь в барские, хоть трижды оттирай их.
— У вас опять сбиты пальцы, — произнесла она.
Прозвучало это на удивление строго.
— Издержки ювелирного ремесла.
— Болит?
— Случается. Особенно когда на них обращают внимание.
Решив, что сболтнула лишнего, она тут же отвела взгляд. Впрочем, прятаться за молчанием Татьяна передумала быстро.
— Прошка говорил, что сегодня вы корпели в основном над бумагами.
— Бумага калечит руки похлеще иного резца.
— Серьезно?
— Стоит допустить ошибку в чертежах, и впоследствии железо запорет всю работу целиком.
Татьяна пыталась вникнуть в суть. Ее выдавало само умение слушать.
— Отец утверждает, вы изучаете любую вещь подобно приказчику, уткнувшемуся в ведомость, — заметила она. — Постоянно ищете подвох.
— Лукьян Прохорович наносит мне жестокое оскорбление таким сравнением.
Я улыбнулся, заставляя ее ответить тем же.
— Напротив, это была похвала. Его лучшие приказчики смотрят именно так.
— В таком случае комплимент принят.
Ее тон смягчился.
— Буквально минуту назад вы точно так же изучали чашку.
— Чашку?
— Именно. Обычный гость просто отпил бы чаю. Вы же сперва покрутили фарфор в руках.
Взгляд снова вернулся к посуде. Тонкий фарфор с голубой каймой по краю, лишенный пошлой позолоты. Довольно добротная работа созданная для долгого, аккуратного использования каждый день.
— Отличная работа, — пояснил я. — Вес малый, при этом хрупкостью тут и не пахнет. Ободок выведен идеально, губу не режет. Роспись дополняет форму, Мастер знал свое дело.
Подняв свою чашку, Татьяна уставилась на нее совершенно другим взглядом.
— Мне всегда казалось, ювелира интересует золото и бриллианты.
— Мастер всегда оценивает конструкцию.
— Даже так?
— Да. Кривая посадка уничтожает красоту. Камень может стоить целое состояние, сверкать чистейшим огнем. Но стоит закрепить его вкривь и вкось — пиши пропало. Начнется конфликт с оправой, крапаны станут рвать ткань, или кольцо будет резать палец. В итоге ценник сохранится, сама же вещь превратится в мертвый груз.
Чашка медленно опустилась на блюдце.
— Разве неодушевленное может умереть?
— Еще как. Валяется в шкатулке эдакое состояние, надевать его нет никакого желания. Окружающие могут захлебываться от восторга, пока сама хозяйка стабильно выбирает штуковину попроще да поудобнее.
Татьяна погрузилась в раздумья. Эту философию она явно пропускала через призму собственного домостроя. Любой богатый особняк под завязку набит дорогущим, бесполезным хламом. Неудобные кресла, удушливые платья, сервизы, над которыми трясутся от страха разбить. Сюда же можно приписать престарелых родственников, принимаемых только из уважения к фамилии при отсутствии реальной пользы.
— Выходит, ваше сердце отдано самой конструкции.
— Камни я тоже уважаю. — Я склонил голову. — Хороший минерал лишен притворства. Какой сформировался в породе, такой и есть. Огранкой можно раскрыть его или загубить, уговорить же стать другим — невозможно.
— А металл?
— Золото и серебро податливее. До определенного предела, разумеется. Грей, тяни, куй. Пережмешь — получишь месть. Трещина пойдет в конце, когда исправлять уже поздно. Линию поведет или небрежный шов зафиксирует спешку.
Я внезапно осознал собственную болтливость.
Ведь Татьяна не применяла хитрых допросов. Ее интересовала чашка, разбитые костяшки и моя мания разглядывать предметы. Эта бесхитростность дала мне роскошную возможность забыть о последних переживаниях. Я просто говорил о своем ремесле.
— Задаю глупые вопросы, да? — хмыкнула она.
— Ничуть.
— Всегда считала ювелирное дело мануфактурой по производству статуса. Сделать даме красиво, подчеркнуть семейный достаток, либо впечатлить ценой подарка.
— Подобное сплошь и рядом. Увы, слишком часто.
— У вас другие принципы?
Палец машинально скользнул по краю блюдца. Фарфор хранил едва заметную неровность у доннышка. Сущая ерунда. Создатель явно понимал пустяшность этого дефекта для устойчивости, потому и оставил.
— Мой путь в профессию стартовал минуя роскошь, — ответил я. — Крохотные габариты заказов не дают права на ошибку. Кривой угол массивного стола легко замаскировать пышной резьбой. А вот на перстне прятаться негде. Лишняя капля металла в серьге оттянет мочку. Халтурная пружина в замке ожерелья щелкнет в самый неподходящий момент.
Татьяна ловила каждое слово, совершенно забыв про остывающий чай.
— Вас привлекает эта невозможность скрыть огрехи?
Я задумался.
— Наверное, да.
Ее брови удивленно поползли вверх.
— В чем же прелесть?
— Халтура обязательно вылезет наружу, пускай даже через месяц. Вывалится бриллиант, лопнет пайка, заклинит механизм, позолота слезет пятнами. Мастер волен заливаться соловьем о невероятной сложности процесса. Вот только само изделие рано или поздно выдаст голую правду.
— В управлении домом действуют те же законы, — тихо обронила она.
Я перевел на нее взгляд. Похоже, фраза вырвалась у Татьяны совершенно случайно.
— Брошенные не на месте ключи кажутся ерундой. Вскоре начинаются поиски кладовой. Слуги клянутся в невиновности, отец свирепеет. Причина же в невнимательности со связкой. Так и с людской усталостью. Пропустишь момент — получишь грубость, затем скандал, и вот уже вся дворня ходит на цыпочках.
Татьяна вцепилась в чашку, явно пытаясь занять руки.
Истинный масштаб ее ежедневного труда предстал передо мной во всей красе. Связки ключей, своевременный чай, купирование матушкиных мигреней, разруливание кухонных дрязг. Распределение обязанностей среди горничных, сохранение лица слуг перед гостями. Наконец, ювелирная поддержка отцовского авторитета в моменты его слабости. Она точно так же возилась с микроскопическими деталями, используя в качестве материала живых людей.
— Значит, мы коллеги, — усмехнулся я.
Она вновь улыбнулась. Все же эта улыбка ей идет.
— Отчасти. Зато теперь я понимаю вас лучше.
Я пригубил чай. Татьяна тихо произнесла:
— Обсуждая работу, вы меняетесь.
— И каким же я становлюсь?
— Настоящим. Живым.
От собственной смелости она покраснела. Пальцы судорожно вцепились в блюдце, сдвинув чашку и пустив рябь по чайной глади. Вышло слишком прямолинейно. Речь шла о наблюдении, демонстрирующем крайне пристальный интерес к моей скромной персоне. Требовалось срочно бросить ей спасательный круг.
— Отвечу предельно честно, — начал я. — Самое настоящее удовольствие я получаю в ту секунду, когда разрозненный хлам превращается в цельную форму.
— Как это происходит?
— Есть эскиз. На верстаке валяется россыпь металла, камней, мотков проволоки и пластин. На первый взгляд. Затем делаешь единственный правильный изгиб, меняешь угол посадки — и вот, проступает каркас будущей вещи, требующей шлифовки. Однако суть уже родилась.