Все в палате прыснули.
— Небось, засаду раскусили, — сказал всезнайка Гайю. Раэ стало от его насмешливого вида не по себе. В Цитадели этот умник был знаменитостью — из молодых да ранний. Великолепный охотник на саламандр, не смотря на молодость. И хотя все тут друг с другом лишь недавно перезнакомились, о нем уже были наслышаны. Раэ не удавалось с ним поладить — Гайю взял с ним какой-то неуловимо пренебрежительный тон, как и с прямодушным Ксури. В противовес этому он был подчеркнуто вежлив с Ларсом и Арнэ, показывая, как делает им честь тем, что держится с ними на равных.
— Нет, им нужен, видишь ли, труп больного… здоровое мясо трупоедки не переваривают.
— Так они еще перебирают, кого жрать? — спросил Арнэ, — я-то думал, они едят мертвечину от безысходности, красть и есть живых людей опасней...
— А вот так, — развел руками Ларс, и в притворной обиде шмыгнул носом, — мной пренебрегли. Даже обидно стало.
Все рассмеялись, кроме серьезного Арнэ.
— Я им рассказал, кто меня выкопал. Пошли за телом этого вора… а уже половины трупа как не бывало!
— Упустили какую-то ведьму? — подосадовал Ксури.
— Нет, гуль утащил, — сказал Ларс. Все растерянно приумолкли.
— Это что же получается, — сказал Арнэ, — не раскопай тебя воры, тебя бы вскрыл гуль… а ваших рядом нет… Тебя воры спасли!
— Да получается, что так.
— Да-а, вот как бывает, — протянул Ксури.
— Мы же ради гуля и пришли на кладбище, его ловили. Отвлеклись на этих ведьм. Все нам спутали, — Ларс как-то про себя усмехнулся. Но о том, как упырятники потом ловили гуля, рассказывать не стал.
Хотя охотники были рады порассказать друг другу байки о своих первых походах, так уж получалось, что все истории были как-то сбоку от того, чем они в них занимались. Ларс напрямую не рассказывал о гулях и упырях, Ксури при своем прямодушии честно признавался, что не хотел бы говорить о драконах, Арнэ, чью щеку пометил наг, не хотел ничего говорить о болотной нечисти, да и сам Раэ, когда речь зашла об инистых великанах обнаружил, что слова у него застревают в глотке и не очень-то хочется говорить о своих ночных кошмарах. Да и вообще хотелось бы отвлечься. Но они были охотниками. На нечисть. И речь то и дело сворачивалась на нее. И так уж получалось, что сворачивалась она на то, что было далеко от всех пятерых — об охоте на ведьм.
Поэтому Раэ хорошо понял, почему Ларс захотел уйти от расспросов Арнэ, как потом ловили гуля.
— О, Фере, а сыграй что-нибудь! — сказал тогда охотник на упырей. Он как бы нечаянно перебил Арнэ, готового дотошно расспрашивать.
— Флейта? — оживился Ксури, — а я и забыл, что у нас она есть.
— Да-да, конечно, — сказал Раэ, — только я давно не играл.
— Ночью? — смутился Арнэ.
— В такую ночь — обязательно, — сказал Ларс и показал в окно. Мало им было поводов для радости, но и малому они были рады.
— А что играть? — спросил Раэ, оглядывая флейту. Она была суховата после долгого лежания без дела.
— Ну, ну давай уже! «Три звоночка» знаешь? — требовательно попросил его Ларс, соскочил с окна и натянул, может, впервые за долгое время, тяжелые сапоги с бронебойными подковками на носках и оковкой на каблуках. Такие сапоги являлись неотъемлемой частью формы охотников на нежить, и их предназначением было не выбивать дробь из половиц, а защищать ноги от цепких рук упырей, когда те выпрастывают их из-под земли. Но как все-таки здорово загремели эти подковки! И Ларс прошелся между лавок, лихо притопнул да так, что все оживились.
— А ничего, что ночь на дворе? — упрямо спросил Арнэ. И, сам того не замечая, свесил ноги с лавки. Он начал поправляться только недавно, и только недавно начал сидеть на лавке чаще, чем лежать.
— А кого ты боишься разбудить? — спросил у него Ларс и задробил по половицам так, что Раэ только оставалось подладиться под его ритм. Да, выбивать дробь он умел, всем на зависть. Несколько ссохшаяся за зиму флейта не сразу позволила начать незатейливую, но никогда не надоедающую всем песенку, Раэ не успел еще разыграться, но к Ларсу тотчас присоединился Гайю, про которого за дни общей лежки выяснилось, что он не любит кому-то хоть в чем-то уступать. Его ноги в сапогах с красными щегольскими каблуками и красными же кистями так же выдали сложную дробь. Под общий смех он немного зашелся в суховатом остаточном кашле, но не остановился: проклятое першение в легких всем так надоело, что никто уже не обращал на него никакого внимания. С улюлюканьем присоединился и Ксури, охотник с драконьего крыла, слетел с лавки и закрутился босиком. Он был маленький, верткий и слишком легкий, чтобы выбивать сильную тяжелую дробь, да ему этого было и не надо для веселья. Немного погодя соскользнул с лавки и Арнэ, тоже натянул сапоги, вскинул голову и пошел выводить каблуками легкий четкий ритм. Затряслись стены, лавки, ставни, откуда-то посыпалась потревоженная пыль. Мелодия у Раэ получалась все лучше и лучше. Звук получался широкий и сильный.
Они действительно никого не боялись разбудить, потому, что будить было некого. Поэтому все очень удивились, когда внезапно распахнулась дверь в палату, и на пороге возникли главный лекарь, а с ним Тево-ведьмобойца на костылях и неизвестный вельможа из города. Грохочущая пляска тотчас оборвалась, все пятеро поспешили почтительно склониться там, где остановились. Главный лекарь был начальством, Тево принадлежал к элите охотников, а вельможа, судя по кафтану с длинным шелковым поясом, был явно не последнего ранга. И что их принесло среди ночи?
— А вы говорили — людей нет, — проговорил вельможа и прошел в палату. Его сапоги и подол кафтана были забрызганы весенней грязью. От платья шел запах дорогих благовоний и конского пота. Получается он, только что примчался верхом в Цитадель из города? Один? Без соответствующего сопровождения?
— Это больные, — поспешно проговорил главный лекарь.
— Хороши больные, — сказал вельможа, вглядываясь по очереди в раскрасневшихся лица мальчишек.
— И они дети, — добавил Тево, — это детская палата.
— Хороши дети, — сказал вельможа и взял за подбородок Арнэ, повернул его голову к свету и посмотрел на шрам,