— Осторожной в чём?
— Со мной. С этой лечебницей. Со всем… со всеми. — Он приближается. — Ты слишком доверчива. И слишком снисходительна.
— Разве это плохо? — бормочу я, чувствуя, как этот день и разговор давят на меня.
— Это не плохо… если вокруг нет постоянных угроз.
Угроз? Неужели я незаметно втягиваюсь в его паранойю?
— Что ты пытаешься мне сказать?
— Ты рассыплешься на кусочки. Ты слишком хрупкая и добрая для такой доверчивости.
Капли дождя стекают по его губам, подбородку, исчезая где-то на шее.
Но мой взгляд прикован к его рту.
И он замечает это.
Напряжение проступает в его скулах. Я быстро отвожу глаза, смущённая тем, что задержала взгляд слишком долго.
Но это ошибка…
Потому что теперь его тёмные, мощные, мрачные глаза опустились к моим губам — изучают их без тени стыда.
Я внезапно осознаю, как его широкие плечи поглощают всё пространство вокруг. Его мокрые волосы растрёпаны бурей, и я не понимаю, что на меня нашло.
Безотчётно я поднимаю руку, проводя пальцами по его волосам, отводя прядь со лба.
Лёгкое прикосновение будто ударяет меня током.
Его глаза закрываются. Дыхание становится прерывистым, сливаясь с шумом ветра и дождя. Брови сдвигаются, будто от боли.
Но глаза остаются закрытыми, а челюсть сжата.
Мне нужно что-то сказать.
Мы попали в ловушку момента, из которого не знаю, как выбраться.
Я медленно убираю руку.
Но он сокращает расстояние между нами, прижимая меня к каменной стене.
Он — змея, решившая нанести удар.
Его глаза открываются — затемнённые, затуманенные, будто под гипнозом.
— Прошу, — его голос — как гром. — Скажи мне остановиться.
Греховное чувство сжимается у меня в животе.
Скажи ему остановиться!
Но я не могу говорить. Даже изменить это глупое выражение лица.
Его руки по бокам от моей головы, капли дождя стекают по загорелой коже, очерчивая рельеф мышц.
— Нет, — произношу я, будто это мольба о жизни. В его груди раздаётся нечто среднее между рыком и стоном. — Нет, — повторяю я, уничтожая все его сомнения.
Его руки срываются со стены, хватают меня за талию с голодным собственничеством.
Всё его тело прижимается ко мне, будто он жаждет прикосновний.
Я задыхаюсь.
Что я делаю? Надо остановиться.
— Скайленна… — он тяжело дышит, прижимая лоб к моему. — Ты должна быть в безопасности.
В его голосе — эмоция. Древняя, скрытая, смешанная с прршлым.
Я хочу, чтобы он наклонился.
Мои руки скользят по его шее, охватывают лицо, притягивая ближе.
Пальцы касаются щетины, и я не могу сдержать лёгкий стон.
Этот звук будто поджигает его.
Его руки сжимают мою талию, будто он вот-вот разорвёт платье.
И с этой мыслью он резко отстраняется, поворачиваясь к буре со сжатыми кулаками.
— Я совсем не хрупкая, — тяжело дышу я. — Я справлюсь со всем, с чем справишься ты.
Он не оборачивается.
— На это я и надеюсь. — Руки на бёдрах. — Как ты добираешься домой?
Как по заказу, моя повозка медленно подъезжает, колёса рассекая потоки воды.
— Иди, — торопит он.
— Я не могу просто оставить тебя здесь!
— Да, можешь. Я сам сюда добрался. Сам и вернусь. Иди.
Я хватаю его за руку.
— Поехали со мной.
Его карие глаза расширяются, губы медленно растягиваются в улыбке.
— Нет, Скайленна. Но думаю, тебе стоит сделать ещё одну остановку, прежде чем возвращаться в объятия дьявола. — Он усмехается, намекая на Аурика. — Навести Джека.
Моего отца.
Странно слышать, как кто-то произносит его имя, будто знал лично.
Живот сводит, я непроизвольно сжимаю кулаки.
— Скоро увидимся, — говорит он, растворяясь в тенях разрушенного здания.
32
До самого конца
Я посадила красный дуб там, где он был похоронен.
Для меня это лучше, чем оставить цветы. Цветы вытаптывают, они вянут, превращаются в грязь. А красные дубы были нашими любимыми — они напоминали нам о тёплом лете, купании в лагуне, пикниках в тени алого полога листьев. Именно так он бы и хотел.
Дождь, пропитывающий дерево, делает листья похожими на огненные языки, а кора от воды почти почернела. У меня не было возможности поставить надгробие, поэтому я нашла камень размером с младенца и высекла на нём его имя.
Джек Эмброуз.
Я прислоняюсь к дереву, укрываясь от ливня, и пытаюсь осознать, что снова здесь. В последний раз я приходила в тот день, когда прощалась со Скарлетт. В тот день, когда смотрела, как её тело охватывает пламя, и в последний раз держала её руку.
— С днём рождения, — говорю я ему, гадая, сколько бы ему сейчас было. — Не знаю точно, зачем пришла. Думала, больше никогда не вернусь сюда после… после нашего последнего визита. Я частично винила тебя в её смерти, но в основном винила себя. — Я нервно перебираю мокрые пальцы. — Она умерла в тот день, Джек… И её уход не был мирным. Он был уродливым, печальным и неестественным.
В груди сжимается кулак ярости. Мне хочется закричать на него. Хочется, чтобы он поднялся из-под земли и встал передо мной, чтобы я могла рассказать ему всю правду о жизни Скарлетт — избитой, растоптанной, запертой в шкафу, голодающей, искалеченной, ненавидящей себя, ненавидящей меня, ненавидящей весь мир.
Но он мёртв. Разложился. Стал частью червей.
— Я всё ещё люблю её. — Тяжёлые капли с листьев падают мне на щёки, стекают по волосам. — И я всё ещё люблю тебя. Несмотря на всё, что ты сделал. Несмотря на твою жестокость. Я всё ещё люблю тебя. И когда ты умер, я надеюсь, что оставил всю свою грязь в этом мире… чтобы теперь, где бы ты ни был, ты мог присмотреть за моей сестрой.
Я замолкаю.
На камне что-то блеснуло.
Я встаю и поднимаю предмет большим и указательным пальцами, кладу на ладонь.
Золотой кулон.
На нём выгравировано: «До самого конца».
Я поддеваю ногтем застёжку и открываю его.
Шея деревенеет, и я резко вдыхаю.
Я не видела лицо отца так давно, но забыть его невозможно. Яркие, будто светящиеся изнутри, зелёные глаза. Густые чёрные волосы. Чёткие черты — острый нос, квадратная челюсть.
На правой стороне — фотография женщины, от одного взгляда на которую в сердце разгорается огонь. Её светлые волосы длинными волнами рассыпаются по плечам. Резкие, гордые черты принцессы. Она не улыбается — она смотрит исподлобья. Тени под глазами и скулами пепельные, болезненные.
Она больна.
Эта женщина родила меня и Скарлетт.
Трудно осознать, что я вижу её только во второй раз в жизни. В животе разгорается жгучее,