Укрываемся циновкой из мешковины
И пьем сосновое вино, словно это лотосовый сок!
Оль-ноль-ноль-сянсадэ!
Пока они пели песню, ревизор прикрывал веером лицо, а как только допели до конца, он окликнул крестьян:
— Эй, мужички, мне бы надо поговорить с вами кое о чем.
Крестьяне остановились, и один подошел к нему:
— Горы здесь дикие. Кто это там орет? Что тебе надо? У тебя такой страшный вид! Должно быть, прятался где-нибудь под скалой, выспался там, а теперь к нам заявился!
Пока он так бранился, /21а/ какой-то старик проговорил:
— Слышал я, будто появился ревизор. Вы уж лучше не обращайтесь грубо с этим человеком. По-моему, он совсем не так прост. Не ругайте его и не отворачивайтесь от него!
Юноша Ли, услышав эти слова, сказал сам себе: «Стар, а догадался!».
И снова спросил:
— Ну, а какой у вас правитель? Не чинит ли зло народу? А правду ли говорят, будто он сластолюбив и взял к себе в наложницы Чхунхян?
Крестьянин разозлился:
— Плохо ли, хорошо ли правит наш правитель, но попробуй-ка сломать вот этот дуб!
— А что слышно о делах в управе?
Крестьянин громко захохотал:
— Да они там, в управе, все друг друга покрывают. А сам правитель, жаден он или нет, но у народа отбирает рис и хлопок. А еще наш правитель развратен, но Чхунхян, стойкая, как железо и камень, не стала его наложницей и за это жестоко наказана. Сын прежнего правителя, этот сын свиньи, сын собаки, уехал — и никаких вестей. Хотел бы я знать, куда этот подлец провалился?
— Нечего болтать! Что ты знаешь о чужих делах? — проговорил юноша и отвернулся. А крестьянин подумал: «Что-то /21б/ слишком разобиделся этот господин».
Юноша отправился дальше, а крестьяне взяли свои мотыги и запели песню «Санюхва»:
Есть люди со счастливой судьбой.
У них богатые одежды и сладкая еда,
Им не надо платить за грехи прошлой жизни.
А у других — четыре даты [155] несчастливы.
Всю жизнь не могут избавиться от нищеты.
Бедность и богатство, горе и радость видишь вокруг!
А юноши пели такую песню:
Девушка из этой деревни
Подходящая пара пареньку из соседней деревни!
Да, удивительны дела людские под этим беспристрастным небом! Юноша Ли стоял и рассуждал сам с собой:
«Вон тот мальчишка ест кашу из рук кормилицы, а этот еще не женат, работает вовсю».
Он посмотрел вдаль: там воды реки Хванхасу вливаются в реку Хансу; соединяясь в бурливом кипении, они грохоча, падают вниз водопадом. Цветы распускаются и опадают. И листья тоже облетают под порывами ветра и становятся опавшими. Разве все это не удивительно?
Он еще немного прошел по дороге. За поворотом, у трактира, сидел пятидесятилетний старик, плел веревки из травы и пел песню «Полжизни прошло»:
Полжизни прошло.
Молодость уже не вернешь.
Но стареть я тоже не хочу!
И все же каждый раз, когда я смотрю на свои волосы,
Седина мне говорит: «Еще немного постарел».
Он плел тонко-тонко и тянул веревочку. Юноша Ли /22а/ попытался заговорить с ним, но старик не отвечал, а только оглядывал его с ног до головы. Допев до конца песню, он проговорил:
— Послушай-ка, в пословице сказано: «При дворе первое дело — чин, а в деревне — старшинство». А ты разве не знаешь, что полагается здороваться?
— Я только хотел немного поговорить с вами, — стал оправдываться юноша. — Мне вот довелось услышать, будто здешний правитель сластолюбив, взял к себе в наложницы Чхунхян и та живет вольготно. Правда ли это?
Старик сделал недовольное лицо и сказал:
— Не смей пачкать такой сплетней нашу Чхунхян, стойкую, как сосна и кедр. Правитель развратен, но Чхунхян не пошла к нему в наложницы и за это так жестоко наказана, что стала духом погибающего в темнице. А молодой господин Ли — этот сын разбойника — бросил такую девушку и даже не придет проведать ее. Разве сыщешь на свете еще такого сына крысы, сына кошки?!
Юноша Ли выслушал старика, и думы о Чхунхян стали еще больше мучить его. Один час был для него словно три осени. Он быстро миновал Осу и вошел в Намвон. Здесь шептались во всех углах, и он принялся подслушивать. А чиновникам даже в дуновении ветра слышалось: «Ревизор приехал!». В управе приводили в порядок давно забытые книги с записями налогов и рисовых ссуд. Теперь уж с четырех кёль [156] брали по одному чимёлю [157], а с шести — по три чимёля. На западных и восточных складах ни с того ни с сего стали раздавать в долг рис, лен и хлопок, а /22б/ либан и хобан [158], трясясь от страха, исправляли неправильные записи в книгах.
Разузнав обо всем этом, он отправился к дому Чхунхян. Ступени лестницы покрылись зеленой травой, она выросла и вокруг перил, утун в садике, что на востоке от дома, был объеден червями, изгородь повалилась, наружные постройки обрушились, внутри все покосилось, наружу торчали стропила, а двор превратился в луг. Разве не защемит сердце при виде такой картины? Он заглянул во двор: мать Чхунхян варила похлебку в котле и, проливая слезы, вздыхала:
— Что за горькая доля у меня! Рано осталась сиротой, потом потеряла супруга, а на склоне лет лишилась и дочери. Доверилась этому проклятому молодому господину Ли! Отчего все так получается? О небесный владыка, обрати на нас свои взоры!
Юноше Ли стало жаль ее, и он со вздохом проговорил:
— Сейчас ты в беде, но разве не наступят хорошие времена? — И он окликнул мать Чхунхян.
Та всполошилась:
— Кто это пришел ко мне в такую трудную пору и зовет?
Она вышла посмотреть.
— Видно, нищий. Глаз у него нет, что ли? Не видит разве, какой у меня дом? Все пришлось распродать, когда единственную дочь бросили в темницу. Нет у меня ничего. Проходи мимо!
Юноша Ли /23а/ усмехнулся и снова окликнул ее:
— Что же это, мамаша Чхунхян не узнает меня?
— Да кто ты такой? Ким Гвоннон, что ли? Покажись хоть! Ничего не понимаю, мертвый там или живой?
Тогда юноша Ли сказал:
— Это молодой господин Ли пришел.
Мать Чхунхян, услышав эти