В «Краткой повести о Чхунхян»:
«А ты если уж надела шелковое платье, так не выставляй наружу задницу. Молодой господин как приклеился глазами к твоей левой ягодице, так все в Намвоне, кроме тебя, перестало для него существовать!» [17].
Во втором случае из речи исчезли изысканные поэтические обороты, она стала более простонародной, подчас даже грубоватой. Вообще условно-поэтические описания встречаются в повести сравнительно редко; в большинстве случаев они связаны с образом Чхунхян, оттеняют ее чистоту и необыкновенность, и часто просто перенесены без изменений из ранее созданных повестей, в частности из «Истории о верности Чхун Хян».
В повести много стихов. Как правило, это — любовные каса и чан-сиджо, которые включены в текст как песни. Например, Чхунхян поет для Ли Моннёна известное каса «Подношение вина» и чабсори; песни исполняют кисэн на пиру у правителя. Отрывки из стихов встречаются и в речи героев. Так, Чхунхян, прощаясь с Моннёном, говорит словами известного каса «Желтый петух», а Моннён, рисуя Чхунхян ее будущую одинокую старость (если она откажется от его предложения), использует образы из чан-сиджо.
Во многом, по сравнению с «Историей о верности Чхун Хян», изменились герои повести. Моннён уже побывал в зеленых теремах, «знавал необыкновенных красавиц», но только встреча с Чхунхян принесла ему большую любовь. И Чхунхян здесь — не кроткая дочь кисэн (но сама не кисэн!), в строгих правилах воспитанная своей матерью и не смеющая шагу ступить без ее разрешения (собственно, необыкновенная стойкость и верность героини в ранней повести [18] — это логическое завершение той суммы качеств, какими она была наделена с самого начала). Чхунхян в краткой повести — обыкновенная певичка, бойкая горожанка, которая привыкла самостоятельно принимать решения, устраивать жизнь по своему усмотрению. Моннён оказался для нее тем единственным, ради которого она готова пожертвовать всем, и мученический венец, постоянство в любви является здесь в какой-то степени попыткой дать развитие этого образа, а не стремлением нарисовать некий заранее заданный идеал женщины.
Совершенно очевидно, что автор «Краткой повести о Чхунхян» использовал не только известный литературе сюжет, но и ранние повести о Чхунхян (об этом свидетельствуют, например, поэтические описания, заимствованные из «Истории о верности Чхун Хян»). Однако в рамках готового сюжета автор создает оригинальное произведение, в котором уже нарушен средневековый схематизм в изображении героя.
Публикация «Краткой повести о Чхунхян» вводит в научный оборот новый образец корейской литературы первой половины XIX в., что несомненно представляет интерес для исследователей, так как проза этого периода бытовала в основном в рукописях, многие из которых до сих пор не известны науке. Публикация и изучение этих памятников даст возможность понять особенности переходного этапа — от средневековой к новой корейской литературе.
А. Ф. Троцевич.
ЧХУНХЯНДЖОН КВОНДЖИТАН
("КРАТКАЯ ПОВЕСТЬ О ЧХУНХЯН")
Рассказывают, что во времена династии Ли, в правление государя Инджо [19], сыну правителя Намвона в провинции Чолладо было шестнадцать лет. Лицом он был как чистая яшма, обликом — что Ду Му-чжи [20], а по литературным талантам — прямо Ли Тай-бо [21]. Все дни проводил он в комнате для занятий и усердно учился.
Стояла чудесная пора цветов и ив — ароматная весна [22]. Травы и деревья, все живые существа были полны радости. У барсука появилось четверо внучат, а жаба вывела детенышей. Вот что это было за время! Не в силах бороться с весенними чувствами, юноша позвал слугу, чтобы отправиться к цветам и ивам.
— Я хочу полюбоваться красивыми видами твоей провинции. Где находятся самые лучшие?
Слуга отвечает:
— Хороши, говорят, пхеньянская башня Пубённу, храм Мэвольдан в Хэджу, башня Чхыксонну в Чинджу, каннынская терраса Кёнпходэ, храм Наксанса в Яняне, бухта Самильпхо в Когёне, тхончхонская беседка Чхонсокчон, самчхокская башня Чуксору, беседка Вольсонджон в Пхёнхва, беседка Манянджон в Ыльджине и беседка Чхонганджон в Кансоне. Но все же самый красивый вид открывается с намвонской башни Кванханну. Это место славится по всем восьми провинциям, его даже называют «Маленький Цзяннань» [23].
— Если все это так, как ты говоришь, — сказал юноша, — то пойдем к башне Кванханну. Я хочу взглянуть на самые красивые горы и реки.
И они /1б/ весело пошли по дороге: слуга впереди, юноша за ним. Ступая, будто ласточка, что гуляет среди нежных ив под весенним ветерком [24], юноша приблизился к башне Кванханну и стал прогуливаться вокруг, а потом подозвал слугу и сказал:
— Разве станешь здесь мечтать о пейзажах, которые открываются с Юэянской башни [25], террасы Фениксов [26], башни Желтого журавля [27] или террасы Гаосу [28]?
Негодник слуга солгал:
— Здесь так красиво, что в чистую ясную погоду, когда рассеиваются туман и облака, сюда спускаются погулять небожители.
— Да, здесь хорошо, — согласился юноша.
Был как раз праздник в небесах — пятый день пятой луны [29]. Местная кисэн Чхунхян нарядилась и нарумянилась, чтобы покачаться на качелях. Своим прекрасным обликом, бровями — темными горами, прелестью, подобной красоте весны, она затмевает это пышное цветение. Белые зубки ее и алые губки [30] были как чуть распустившийся за одну ночь под холодной росой бутон красавца персика. Очаровательный цветок! Волнистые волосы, подобные черным тучам, она расчесала гребнем, сделанным в виде полумесяца и украшенным драконами, а потом заплела в толстые косы, похожие на гладильные доски, и красиво завязала широкими фиолетовыми лентами. На ней была накидка из белого рами, шитая двойным швом, шелковая нижняя кофточка, шелковые короткие шаровары под широкими шароварами из белого шелка, нарядная кофточка тонкого китайского шелка, синяя шелковая юбка в мелких складочках. На голове — шелковый платок, а на ногах — нитяные носки и лиловые башмачки, /2а/ которые она носила так, словно вот-вот вспорхнет. Впереди — украшения из бамбука, сзади в прическе — золотые шпильки-фениксы, на пальце — яшмовое кольцо, а в ушах сережки в виде полумесяца. Все украшения были очень хороши! Прямо сокровища королевских дворцов, золотое сиденье под янтарными ветвями кораллового дерева! А яшмовый ножичек, привязанный пестрой шелковой нитью, подвешен словно войсковой знак у генерала, словно колчан у воинов с северных и южных границ.
Легкой походкой поднялась она на зеленые скалистые горы, нарвала букет цветов, искупалась в прозрачной-прозрачной воде, как говорится, «у девяти стремнин» [31], обеими руками подняла прибрежную гальку и вспугнула иволгу, которая порхала среди ив.