Раздеваться — иероглиф «тхаль»!
Сегодня в постели приятно спать.
Спать — иероглиф «чхим»!
Вдвоем на одну подушку легли,
Ложиться — иероглиф «ый»!
Два тела стали одним,
Слились в объятии,
Обниматься — иероглиф «пхо»!
Губы соединились в крепком поцелуе,
Целоваться — иероглиф «нё»!
На тебя посмотрю — у тебя внизу впадина,
Впадина — иероглиф «ё»!
На меня посмотришь — у меня внизу выпукло,
Выпуклость — иероглиф «тхоль»! [10]
Иногда стихотворение играет чисто формальную роль. Это своеобразная шарада: нужное слово зашифровано в стихотворных строках. Вот пример:
Как же случилось, что под сенью леса
я встретился с одним человеком?
Луна осветила высокую башню,
здесь много людей!
Под падающим дождем
ведь не останешься сто лет!
Старость ненавистна,
но не вернуть молодые годы! [11]
Человек — «ин», год — «ён», «инён» — судьба.
Строение сюжета «Чхунхян», как, кстати, и многих других средневековых корейских повестей, обязательно предполагает появление «спасителя», который выручает героев в критический момент. Это мудрый, справедливый чиновник, который должен наказать зло и по достоинству оценить добродетель. Сами главные герои обычно не предпринимают никаких шагов для того, чтобы выйти из затруднительного положения. Как правило, главный герой средневековой повести является воплощением какого-либо одного достоинства: верная жена, преданная дочь, справедливый чиновник и т. д. Образ его условен и схематичен. Средневековое произведение и строится так, чтобы на целом ряде поступков показать проявление этого качества в герое. Второстепенные персонажи часто трактуются менее условно. В «Краткой повести о Чхунхян» это — панджа — слуга на посылках и мать Чхунхян — старая кисэн Вольмэ. Их поведение зависит от обстоятельств. Они могут быть угодливыми слугами; бесправные, они хитростью и изворотливостью преодолевают трудности и добиваются успеха. Вольмэ еще и заботливая, любящая мать. Интересно, что этот образ имеет и социальную характеристику: у профессиональной кисэн свое мнение о границах женской добродетели и верности, поэтому поведение Чхунхян, отказавшейся от выгодного положения наложницы правителя, достойно, с ее точки зрения, всяческого порицания.
В «Краткой повести о Чхунхян» уже нарушен принцип пассивности героя, хотя это произошло пока в схематическом плане: образ традиционного «спасителя» слит с образом главного героя. Ли Моннён, выступая в роли королевского ревизора, справедливого чиновника, выручает Чхунхян из беды и, таким образом, как бы сам устраивает свое счастье.
Гораздо сложнее, чем в более ранних произведениях на этот сюжет, получился образ самой героини, особенно в первой части повести, до разлуки. Чхунхян здесь — кисэн, которая сама заботиться о своей судьбе. В сцене первого свидания с Моннёном она бойко разговаривает с юношей, весьма «прозаично» рассуждает о том, как выгоднее устроить свою жизнь, и, наконец, решив соединить с ним судьбу, практично требует расписку: «Дайте письменное обещание, что не забудете меня до самой смерти!» Тем неожиданнее воспринимается ее верность любви, супружескому долгу.
Вся вторая часть повести — после разлуки и приезда нового правителя — построена так, чтобы «по этапам» продемонстрировать перед читателем необыкновенную преданность героини. Первый ее смелый поступок во имя верности — отказ явиться на смотр к новому правителю; далее, она непокорна воле правителя, дерзко возражает ему, и правитель приказывает избить ее палками и затем казнить. Чхунхян согласна скорее принять мучения и смерть, чем нарушить клятву верности любимому. Образ Чхунхян стал более многозначным, однако автора еще держит в плену стремление изобразить идеального человека, приблизить героя к установленному нормативу. Поэтому на первый план выдвинута верность — та черта, которая должна характеризовать Чхунхян как идеальную героиню, она и заслоняет все остальные характеристики.
Несколько слов об особенностях языка.
В повести широко используются китаизмы. Это — особенность языка средневековой повести, которая относилась к так называемой простонародной литературе и в высших слоях общества третировалась как «чтиво для женщин и простого люда». Для авторов произведений этого жанра описание красивого не мыслилось без китайского образа, цитаты из стихотворения [12]. Такой язык звучал «возвышенно», «поэтично».
Однако со временем употребление китаизмов стало каноном для подобного рода произведений художественной прозы. Канонизация формы привела к стандартизации языка. Китайские образы превратились в словесные штампы, которые кочевали из произведения в произведение и одинаково использовались для описания одних и тех же явлений. Например, в описании красивой женщины непременно есть «брови-бабочки» (蛾眉), «глаза — осенние волны» (秋波), а для картины весенней природы обязательны «цветы персика и сливы» (桃花李花), «зеленые тени и ароматные травы» (綠陰芳草). Постепенно китайский образ утратил необычность, стал привычным, и в языке повести как противопоставление китайским образам появляются просторечия, нарочито приземленные образы, описания «обычного», а не особо красивого. Рядом с китаизмами эти «просторечия» давали ощущение новизны.
В языке «Краткой повести о Чхунхян» значительно сокращен китайский элемент (в сравнении с другими повестями на этот сюжет, написанными ранее), появились описания «обыденного», вульгаризмы, просторечия.
Сравним два описания весны. Одно (в более ранней повести — «История о верности Чхун Хян») изоблует китаизмами:
«Что это было за время? Стояла весна — прекрасная пора для развлечений. Окликая друг друга, стайками повсюду носятся стрижи. Резвясь весною, парами летают, как будто споря, кто больше рад весне.
Цветут цветы по склонам южных гор,
Алеют северные горы.
Висят на тополях, среди ветвей,
Десятки тысяч тонких нитей.
Золотая иволга зовет к себе подругу, кругом деревья зеленеют — целый лес. Настало время куковать кукушкам. Лучшая пора в году!» [13].
В другом, рядом со стандартной строчкой о цветах и ивах, дана обычная, «земная», а не возвышенно-прекрасная весна:
«Травы и деревья, все живые существа были полны радости. У барсука появились четверо внучат, а жаба вывела детенышей. Вот что это было за время!» [14].
Так же обыденно выглядит запущенный сад Чхунхян. И хотя главную роль здесь играет традиционный утун, он не навевает традиционных мыслей о поэтичном одиночестве, а просто «объеден червями» [15].
Просторечия, даже натурализмы появились в речи героев. Сравним, например, обращение слуги к Чхунхян в ранней повести и в «Краткой повести о Чхунхян»:
«Ты привязала качели как раз там, где с башни Кванхан все видно. Когда ты прыгнула, твои ножки были похожи на огуречные семечки, а как стала ты качаться среди белых облаков, подол алой юбки распахнулся, белый шелк нижней юбки развевается под свежим ветерком, и кожа твоя сверкает белизной