Но Чхунхян возразила:
— А если после того, как я соглашусь, вашему папаше придется отправиться в столицу и вы с ним поедете, женитесь там на девице из знатной семьи и будете проводить с ней все время, будто лютня с цитрой в лад играют [46], разве вспомните вы тогда о жалкой наложнице? Никому не нужная, буду я как желудь в собачьей каше. Уж лучше не делать этого!
Юноша Ли опять начал ее уговаривать:
— Если даже и случится такая беда, что сато [47] /5а/ уедет в столицу на службу, неужели я оставлю тебя? Конечно, я должен буду ухаживать за матушкой, но ты поедешь вместе со мной, в повозке, запряженной парой лошадей. Не беспокойся! Разве может янбан одним ртом произнести две разные клятвы? Соглашайся скорее!
— Ну что ж, тушь не надо ни варить, ни квасить. Поклянитесь, как перед управой, и дайте письменное обещание, что не забудете меня до самой смерти, даже если придет к вам нежданная беда.
Юноша обрадовался, расправил бумагу, растер тушь «Слюну дракона», обмакнул в нее кисточку из волосков ласки и одним махом написал: «В такой-то год, такую-то луну и день пишу для Чхунхян о том, что никогда ее не забуду. Желая полюбоваться природой, я поднялся на башню Кванханну и случайно встретил супругу, суженную мне небом. Все чувства мои пришли в смятение, и я заключил с ней союз на сто лет. Мы клянемся принять смерть, если в будущем случится беда и мы нарушим клятву!»
Чхунхян взяла бумагу, сложила и опустила в карман.
— Я низкого происхождения. Если пойдут разговоры и сато обо всем узнает, мне, никому не нужной, ничего не останется, кроме смерти. Прошу вас, будьте осторожны!
Юноша Ли ответил на это:
— Сато сам в молодости был /5б/ гулякой, захаживал в зеленые терема, и хоть сейчас он этого не помнит, но, бывало, в самых грязных публичных домах нюхал... Вот как шлялся! Разве он станет вмешиваться? Так что ты не беспокойся!
Так они разговаривали, а потом юноша Ли спросил:
— Где твой дом?
Чхунхян подняла яшмовую ручку и показала:
— Перейдете эту гору и еще вон ту, потом дорога повернет один раз и другой — и вы войдете в тенистую бамбуковую рощу. Там, среди утунов, и стоит мой дом.
Проводив Чхунхян, юноша Ли вернулся в комнату для занятий. Душа его была полна смятения, и он никак не мог успокоиться. Но ничего не поделаешь! Он взялся за книгу, но только раскрыл ее — каждая строчка стала казаться ему Чхунхян, каждый иероглиф — Чхунхян! Один иероглиф, другой... одна строчка, другая... и все Чхунхян! Он рассердился и начал хватать то одну, то другую книгу.
— «Небо — чхон, земля — чи, темный — хён, желтый — хван...» [48]. «Среди всех вещей на небе и земле самое ценное — человек!». «Небесный государь правил под девизом "дерево" [49]. Он придерживался политики недеяния, преобразовывая мир с помощью собственного нравственного примера» [50]... [51]. «Праведно ли небо? Изначальное свершение, благоприятная стойкость — вот высшая небесная сущность» [52]. «Для людей "Ли цзи" — это основа природы человека» [53]. «Путь Великого учения — в пояснении /6а/ известной добродетели, в обновлении народа, в том, чтобы утвердиться в предельной доброте» [54]. «Философ сказал: "Разве не радостно учиться с постоянным упорством и прилежанием?"» [55]. «Мэн цзы представился лянскому князю Хуэю. Князь сказал: "Вы пришли, не посчитав далеким тысячу ли. Могу ли я предположить, что у вас найдется что-нибудь, чем можно принести выгоду моему владению?» [56].
Крякают, крякают утки,
сидя на речном островке.
Стройная непорочная девица —
славная парочка для молодца! [57]
Дальше прочитал:
— Сказано: «При изучении древности мы находим, что государь Шунь» [58]. «Юань — суть, хэн — суть, ли — суть, чжэн — суть» [59]. А! Не хочу я читать эти книги!
Все иероглифы у него перепутались. Иероглиф «небо» превратился в «большой» [60], написано «Краткая история», ему кажется — «разбой», «История Китая», а он читает «высохшая слива», «Лунь юй», а ему кажется «окунь», написано «Мэн цзы», а ему мерещится «дикий мандарин», «Ши цзин» он прочитал как «шелковая штора», а «И цзин» — как «соломенный плащ». И всюду ему мерещится Чхунхян. Он так хотел ее увидеть, как жаждали дождя во время семилетней засухи [61], как жаждали солнечных лучей во время девятилетнего потопа [62], как мечтают об искорке света безлунной зимней ночью. Слуги, чиновники, стражники уездной управы — все казались ему Чхунхян, в домашних он тоже видел одну Чхунхян! Что уж и говорить, если он так сильно хотел ее увидеть! Хотя бы на мгновение! Юноша не находил себе места и, не выдержав, закричал во все горло. Этот крик услышали в управе, сато позвал слугу и приказал:
— Сходи быстрей в комнату для занятий и разузнай, почему молодой господин не занимается, а орет во все горло, что хочет что-то увидеть?
/6б/ Слуга пошел в комнату для занятий и передал юноше эти слова. Юноша ответил:
— Скажи, что я всего лишь читал книгу и очень захотел взглянуть на «Песню о седьмой луне» из «Ши цзин» [63], поэтому и закричал «хочу видеть».
Тут он позвал панджу и спросил:
— Когда же солнце сядет?
— Солнце еще яркое и стоит посреди неба, — отвечал панджа, указывая на небо.
Юноша вздохнул:
— Хлопнуть бы этот день по загривку, чтоб он быстрей убирался! Привязали его, что ли, почему он так лениво уходит? У этого дня скверный характер!
Вскоре панджа принес столик с ужином.
— Каша там или что, а солнце-то долго еще намерено оставаться? — проговорил юноша.
— Солнце село в Сянчи, луна взошла над восточными вершинами! [64]
Не дожидаясь, когда в управе подадут сигнал к окончанию работы, юноша вслед за панджой потихоньку перелез через ограду и побежал к дому Чхунхян, низко пригибаясь к траве.
А Чхунхян тем временем, прислушиваясь к шорохам в бамбуковых зарослях, полуоткрыла затянутое шелком окно. Положив на колени комунго из утуна, она стала наигрывать мелодию о тоске ожидания. Она играла — /7а/ тан-джи-дон-дун-дун-чидон-дон-дан-сыль-гэн-ирит-тхут, — когда юноша Ли, стоя за воротами, позвал мать Чхунхян. Мать вышла.
— Да это, никак,