К величайшему моему сожалению, я не вижу 415‐го номера; а мне очень хотелось нанять именно его, так как 415‐й номер, как известно из романа Пьера Лоти «Madame Chrisantheme», приходился деверем знаменитому писателю. № 4‐й также обладает, впрочем, здоровыми легкими и крепкими ногами: не успел я как следует усесться в рикшу, как он пустился вскачь.
Весенняя жара так ощутительна, что мой возница, рискуя попасть в руки узкоглазого полицейского, снял с себя весь свой костюм, состоящий, впрочем, только из таких же панталон и куртки, как у угольщиц. Но, чтобы придать себе более или менее приличный вид, он, подобно другим своим коллегам, перепоясывает живот белой полотняной тряпицей шириной в обыкновенный галстук. Его мускулистая спина блестит от пота, как полированная бронза; пот градом струится с него, он пыхтит и отдувается, но его ноги легко передвигаются и тащат за собою и рикшу и меня в ней вдоль всего проспекта прямо к туземной части города, где находится собственно Нагасаки.
Первое впечатление, которое испытываешь, попадая в послеполуденное время в эти длинные узкие улочки со скромными одноэтажными домиками, – это сильное разочарование. Улица вверх, улица вниз – все это очень однообразно. Мостовая с тротуаром не вдоль домов, а посреди улицы. Циновки и полотняные навесы защищают от лучей палящего солнца длинные ряды лавок; лавки занимают всю переднюю часть дома, в которой нет ни дверей, ни окон; все имеющееся в распоряжении лавочников пространство занято всевозможного сорта товарами: тут стоит ценная бронза и фарфор, а там – оружие, мечи и шлемы, тут же рядом – и бумажные изделия, фонари, бабочки и драконы; а вот и изделия из шелка и черепаховые, одно из главных производств в Нагасаки.
Как впереди дома, так и позади его нет никакой стены: пока я мчусь вдоль улицы, я успеваю разглядеть внутреннюю часть домов от одного конца до другого. Все на виду: на необыкновенно чистых циновках пола сидят на корточках сонные японцы-музыканты и женщины, все в глубоком неглиже, благодаря страшной жаре; все посасывают маленькие трубки, с верхушкой приблизительно такой величины, как наперсток у самой изящной из наших дам: некоторые спят на циновках, подложив под себя деревянную колодку вместо подушки; другие, сидя на корточках (любимая поза японцев), попивают чай из крохотных чашечек, поставив пред собою на пол чайник. Кое-где среди домов я вижу миниатюрные садики, со странно загнутыми и свернутыми соснами, с прудиками и переброшенными через них крохотными мостиками: на газонах, величиною в стол, красуются всевозможные статуи из бронзы и камня: все это очень забавно, потому что многие из садиков занимают место не больше любой из наших европейских жилых комнат.
Дженерикша
Площадей, скверов, общественных садов совершенно нет в старом Нагасаки: все здесь имеет древний вид, все миниатюрно, изящно и, что меня больше всего трогает, решительно все носит чисто японский характер. Новшеств, введенных в старую Японию, так неприятно поражающих путешественников в Йокогаме, Осаке, Токио и в других городах, тут не заметно и следа; между тем эта гавань была доступна кавказскому племени еще двести лет тому назад, когда другие гавани были для европейцев герметически закрыты. В то время в древней Японии Нагасаки считался самым модным портовым городом: теперь же, в современной Японии, Нагасаки – один из немногих городов, сохранивших и доныне свою чисто национальную физиономию. Нигде нельзя найти в магазинах таких красивых, старинных произведений японского искусства, как здесь; нигде нет такого стильного фарфора, таких старинных шелковых тканей и оружия и такой бронзы.
Можно отдать все свое состояние, чтобы купить все эти прекрасные произведения чужеземного искусства. Стоит мне только зайти в любую лавку, как все продавцы – отец, мать и дочь – бросаются передо мной на четвереньки и из вежливости касаются лбом пола; пока отец вынимает завернутые в шелк, бумагу и шерсть изящные вещи, чтобы показать их мне, его дочь готовит своими нежными ручками чай и на коленях подносит его мне в чашке. При этом она так мила и изящна, и улыбка ее так обольстительна, что скорее я готов опуститься перед ней на колени.
На противоположной стороне этого оригинального старинного города, с его прямолинейными и перпендикулярно пересекающимися улицами, на которых редко – почти никогда – не виднеются ни ломовые, ни другие экипажи, находится предместье Чунджендши; оно все густо засажено камфарными деревьями. Там-то, в одном из хорошеньких домиков, с открытыми верандами и красивыми садиками с цветущими вистериями, жил и Пьер Лоти со своей женой Хризантемой. Который из домиков мог бы это быть?
Со стороны бухты все уступы гор усеяны тысячами могильных памятников и старыми камнями, заросшими папоротником и миртами; между ними поднимается удивительно красивая лестница с величественными каменными арками и тянется до знаменитого храма Озува, одного из самых красивых синтоистских храмов Японии.
Мой возница останавливается у подножия гигантской лестницы, вытирает струящийся с лица пот и приглашает меня зайти в храм.
Это скорее целый ряд храмов, выстроенных много лет тому назад среди целого леса огромных камфарных деревьев и криптомерий: это маленькие, простые деревянные домики с тяжелыми, серыми, покрытыми мхом крышами и обширными дворами, окруженными галереями, в которых набожные даймё [5]помещали в течение многих веков разные предметы в качестве жертв богам: тут были фонари, каменные бассейны для воды, каменные драконы и идолы и даже бронзовый конь. Последний представляет собою одну из достопримечательностей Японии, особенно благодаря своей необыкновенной для этой страны работе.
Пьер Лоти уверяет, что этот конь сделан из какого-то камня вроде нефрита, но его прекрасный роман «Мадам Хризантема» полон таких неточностей, что надо смотреть сквозь пальцы на его «каменную» лошадь. Только свою Хризантему – эту «временную» жену, да еще танцовщиц и певиц он описал совершенно верно.
На каждой площадке лестницы японцы устроили небольшие синтоистские храмы и раки; над каждой аркой высится характерный пучок конопли с длинными, висящими бумажными лоскутками для защиты от злых духов. Лестница кажется бесконечной. Жрецы в белых