Налево расположены ворота, ведущие в огромный тенистый сад. Вот так сюрприз! Под гигантскими камфарными деревьями здесь расположено множество чайных домов, и у каждого из них нас приглашают зайти пестро одетые и приветливо улыбающиеся мусмэ. На них красные, голубые и розовые кимоно, затканные цветами; в роскошных волосах у них тоже цветы; в руках у них сямисэн – японская гитара. Стоит только войти в один из домиков, как они моментально падают ничком и дожидаются наших приказаний. Затем все они, улыбаясь, приносят стулья и столики, вслед за тем жаровни с горячими угольями, а потом и изящные фарфоровые мисочки с необыкновенными кушаньями. С самым наивным видом всовывают они нам в руки особые приспособления для еды – две костяные палочки, а потом смеются над нашей неловкостью. Трое, четверо, пятеро этих изящных созданьиц сидят на корточках вокруг меня и ощупывают мое платье, дергают мою часовую цепочку и беспрестанно угощают меня. Меня спрашивают, не угодно ли мне посмотреть на их танцы?
Я, конечно, ответил утвердительно. Сейчас же появляется на сцену самиску (музыкальный инструмент), и, в то время как одна из девиц перебирает пальцами струны, другие танцуют своеобразные японские танцы, как то: манцай, кизоку и огураяму; танцуют они руками, боками и коленями, но только не ногами. При этом они так очаровательны и милы, так молоды – им едва по четырнадцати-пятнадцати лет, – что совсем не надо быть французским морским офицером, чтобы увлечься которой-нибудь из них. При расставании с этими маленькими волшебницами все они бросаются ниц и, униженно касаясь лбом пола, повторяют: «Сайонара, сайонара» (т. е. «до свиданья, до свиданья!»).
Когда я возвращался отсюда на другой день к вечеру обратно в город и начал спускаться вниз, то перед моими глазами развернулась на боковых улицах предместья та же самая странная, почти невероятная картина, которую Пьер Лоти так часто имел возможность видеть на родине своей Хризантемы.
«Между пятью и шестью часами послеобеденного времени, – пишет он, – все обитатели раздеваются догола: дети, молодые люди, старики, старухи, – все сидят в каком-нибудь чане и купаются. Все это проделывается где попало: в саду, во дворе, в лавках, даже на пороге дома, для облегчения беседы с соседями через улицу. Тут же принимаются посетители, и купающиеся, без всяких стеснений, вылезают на минуту из своих ванн, чтобы предложить посетителю посидеть или обменяться с ним приветствиями. Но как молодые девушки, так и пожилые женщины мало выигрывают от своего появления в таком первобытном виде. Всякая японская женщина без своего длинного кимоно и широкого, претенциозного оби (пояс из широкой цветной материи) представляет собою невзрачный желтый комочек с кривыми оконечностями и плоской, бесформенной грудью; от ее искусственных милых прелестей не остается и следа; все исчезает вместе с ее платьем».
Справедливость этого последнего замечания должен признать всякий, кто имел случай видеть японку в ванне; а видел ее несомненно всякий, побывавший в Японии, даже если он не только не искал такого случая, но даже старался избежать его, так как всюду по утрам и по вечерам можно видеть японок при таких обстоятельствах.
Испытал ли и Пьер Лоти в своей жене-японке – этой типичной госпоже Хризантеме, такое же разочарование? Мой корабль собирался идти дальше только вечером, так что у меня оставалось достаточно времени, чтобы успеть посетить ее. Но как ее найти? Бродя по набережной, я зашел к консулу одной могущественной и дружественной нам державы, чтобы осведомиться о ней. Если она со времени появления книги Пьера Лоти сделалась всемирной известностью, то в Нагасаки ее, наверно, хорошо знают. Консула не было дома, а его секретарь не знал о существовании Пьера Лоти и не имел понятия ни о его романе, ни о его героине. Я подумал: не может ли французский консул дать мне нужные сведения? Я пробрался через прекрасные тропические сады к его квартире.
– Лоти? Мадам Хризантема? – Он пожал плечами. – К сожалению, мне они совершенно неизвестны.
И каким образом может он знать всякого морского офицера, фланирующего по Нагасаки! Сюда приходит такая масса французских военных судов. Обыкновенно они останавливаются у госпожи Л., владелицы гостиницы «Belle-vue».
Я был как раз недалеко от этой гостиницы и, кстати, собирался там пообедать. Госпожа Л. – вдова одного французского журналиста, основавшего несколько лет тому назад в Токио газету «Японский курьер». Вышедши в количестве нескольких номеров, газета погибла от «истощения» так же, как и ее основатель. Вдова же устроила гостиницу и больше не терпит нужды. За кофе, который я пил у нее за столом на террасе гостиницы, я осведомился о Пьере Лоти и мадам Хризантема. Она засмеялась:
– Mais, monsieur – c’est un farceur! (ах, мсье, он ведь шутник!) Правда, он был в Нагасаки, но ни жены, ни дома не имел. Он все сочинил. Он жил здесь у меня и у меня же столовался.
– А мадам Хризантема? – спросил я.
– О, что касается этого, то тут их тысячи; кликните клич, и они явятся к вам. Но Пьер Лоти никогда не жил с такой. Единственная правда в его книге – это описание Нагасаки и его замечание, что мнимый бронзовый конь в храме Сува сделан из нефрита.
Я простился с нею и разочарованный вернулся на свой корабль. Часа за два до этого я сам стоял перед бронзовым конем и, царапая по нем перочинным ножом, убедился в том, что он сделан из бронзы. Может быть, то, что рассказывала мне хозяйка гостиницы о Пьере Лоти, такая же неправда, как и то, что конь сделан из камня?
Японским Средиземным морем [6] в Кобе
Когда перед моим умственным взором проходят картины всех стран, виденных мною в разных местах земного шара, то я не могу себе представить ничего более идиллически-прекрасного, полного какой-то неги, чем этот райский уголок Восточной Азии – Япония, и особенно ее море.
Если даже представить себе знаменитое Лаго-Маджоре с Паланцей и Борромейскими островами, увеличенными во сто раз, то и тогда можно получить лишь приблизительное представление о Японском море и его берегах. Никакое другое место в мире не может выдержать сравнения с Японией. И даже Лаго-Маджоре далеко не так красиво и