– Она сейчас в таком чудесном настроении, – продолжала Фанни, – что ты можешь вообще ничего не говорить ей про Гатерумский замок.
– Но сперва ведь она сильно на меня рассердилась?
– Ну, Марк, сказать по правде, да, и она устроила нам настоящую сцену у себя в комнате – мне и Юстине. Ей тогда же пришло какое-то другое неприятное известие, и… ты ее знаешь. Она страшно распалилась.
– И наговорила про меня ужасных вещей.
– Про герцога. Ты знаешь, она его не жалует, да и я, кстати, тоже. Говорю это тебе честно, мастер Марк!
– Герцог не так плох, как его малюют.
– Ах, так говорят про другую известную особу. Впрочем, полагаю, здесь он нас не побеспокоит. Потом я от нее ушла, не в самом лучшем расположении, потому что, да будет тебе известно, я тоже вспыхнула.
– Я не сомневался, – сказал Марк, крепче обнимая ее за талию.
– Я думала, у нас будет война; пришла домой и написала тебе такое ужасное письмо. И представляешь, только я убрала его в конверт, как входит ее милость – одна, и… но я не могу тебе сказать, что она сказала и что сделала, только что она вела себя благородно, совершенно в своем духе, с любовью, искренне и честно. Марк, она замечательная, лучше любого герцога, когда-либо носившего… что они там носят.
– Рога и копыта, это их всегдашнее украшение, по мнению леди Лофтон, – сказал Марк, вспомнив, что так Соуэрби говорил о себе.
– Говори что хочешь обо мне, Марк, но не смей нападать на леди Лофтон. Если рога и копыта означают распущенность и порок, я думаю, это очень близко к правде. Но снимай уже свой огромный плащ и устраивайся поудобнее.
Вот и все упреки, которые Марк Робартс выслушал от жены по поводу своего чудовищного проступка.
«Я непременно сообщу ей о векселе, – сказал он себе, – но не сегодня, а после того, как переговорю с Лофтоном».
Тем вечером они обедали во Фрамли-Корте, где и увиделись с молодым лордом. Леди Лофтон они застали по-прежнему в чудесном расположении духа. Сам лорд Лофтон был молодой человек приятной наружности; не такой высокий, как Марк Робартс, и, возможно, не с такой печатью интеллекта на лице, зато черты его были тоньше, и в них светился веселый и добрый нрав. Это и впрямь было хорошее лицо, и леди Лофтон очень любила на него смотреть.
– Ну что, Марк, побывал у филистимлян? – были первые слова молодого лорда.
Робартс рассмеялся, пожимая ему руку, а про себя подумал, как точно это сказано, ведь он и сам воистину «под филистимским игом стонет». Увы, увы, трудно разорвать узы нынешних филистимлян. Когда тот или иной Самсон все же рушит храм на их головы, разве не гибнет он с ними под обломками? Ни одна пиявка не присасывается так быстро, как нынешние филистимляне.
– Вот вы все же и застали сэра Джорджа, – сказала леди Лофтон и больше в разговоре почти не касалась его отсутствия.
Позже немного поговорили о лекции, и по замечаниям ее милости было ясно, что ей не нравятся люди, у которых гостил викарий, но она не сказала ни слова укоризны. История о том, как миссис Прауди прервала лектора, уже добралась до Фрамли, и леди Лофтон не могла ей не посмеяться. Она разыграла шутливую уверенность, будто бо́льшую часть лекции прочла епископская супруга, а позже, когда Марк описал утренний туалет миссис Прауди за воскресным завтраком, леди Лофтон якобы вообразила, что именно в таком виде та выступала на лекции.
– Я отдал бы пять фунтов, чтобы это услышать, – сказал сэр Джордж.
– А я нет, – проговорила леди Лофтон. – Когда мистер Робартс так живо об этом рассказывает, трудно сдержать смех. Однако мне больно слышать, что жена одного из наших епископов выставляет себя в таком нелепом свете. Ведь он как-никак епископ.
– Честное слово, миледи, я соглашусь с Мередитом, – сказал лорд Лофтон. – Должно быть, это была настоящая потеха. И раз уж такое случилось, раз уж такого позора для церкви было не избежать, я предпочел бы при этом присутствовать.
– Я знаю, ты был бы шокирован, Людвиг.
– Я бы со временем оправился, матушка. Думаю, это было что-то вроде боя быков – зрелища, без сомнения, ужасного, но чрезвычайно занимательного. А Гарольд Смит, Марк, что он делал все это время?
– Это не так уж долго продолжалось, – ответил Марк.
– А бедный епископ? – спросила леди Мередит. – Как он это принял? Мне искренне его жаль.
– Если не ошибаюсь, он спал.
– И что, проспал все самое интересное? – спросил сэр Джордж.
– Он проснулся от слов жены, подскочил в кресле и что-то сказал.
– И тоже вслух?
– Всего одно-два слова.
– Какая отвратительная сцена! – сказала леди Лофтон. – Как тяжело это слышать тем, кто помнит старого епископа. Ты должен его помнить, Людвиг, он тебя конфирмовал. Это было в Барчестере, и потом он пригласил тебя на ланч.
– Помню, особенно ланч; никогда не ел таких пирожных, ни до, ни после. Старичок особо мне их рекомендовал и очень обрадовался, что я разделил его чувства. Уверен, теперь во дворце таких пирожных не готовят.
– Миссис Прауди расстарается для тебя, если ты решишь ее навестить, – заметил сэр Джордж.
– Надеюсь, Людвиг ничего подобного не сделает, – сказала леди Лофтон, и это были единственные ее суровые слова о визите Марка.
В присутствии сэра Джорджа Мередита Робартс не мог поговорить с лордом Лофтоном о мистере Соуэрби и его денежных делах, но условился встретиться с ним тет-а-тет на следующее утро.
– Обязательно зайди взглянуть на моих лошадок, Марк; их доставят завтра. Мередиты уезжают в полдень, и у нас с тобой будет часик.
Марк пообещал прийти и под руку с женой зашагал к дому.
– Не правда ли, она очень добра? – спросила Фанни, как только они вышли на дорожку.
– Она добра, гораздо добрее, чем я могу тебе сейчас рассказать. Но как же она ожесточена против бедного епископа! А он ведь совсем не плохой человек.
– Да, я знаю кое-кого похуже. И так она думает о супруге епископа. И знаешь, Марк, очень вульгарно было так выкрикивать на лекции. Что подумали барчестерцы?
– Насколько я мог видеть, им понравилось.
– Чепуха, Марк, не могло им понравиться. Но не будем больше об этом. Просто признай, что она ангел.
И миссис Робартс произнесла еще один длинный дифирамб вдовствующей леди. С визита ее милости в викариат, когда та попросила прощения, миссис