— Добрый день, сегодня у нас в студии находятся балетмейстер — Ольга Белова, и ее ученица — Елизавета Светлова. Спасибо, что согласились на разговор в такой непростой момент. В сети бушует скандал, суть которого сводится к тому, что академия балета, где вы, Ольга, работаете — это бизнес-проект, где все решают деньги, а не талант. Что вы можете на это сказать?
Ольга выпрямилась. Ее голос, тихий и ровный, тем не менее, заполнил все пространство студии.
— Я могу сказать, что это — ложь. Грязная, циничная и намеренно сконструированная, чтобы навредить. Балет — это не бизнес — это служение. Служение искусству, которое требует бесконечного труда, дисциплины и, да, жертв. Но жертв добровольных. Никто не ломает детей. Мы помогаем им раскрыть их талант и потенциал, закалить характер. Да, бывает трудно, бывает больно, но тот, кто выбирает этот путь, знает, на что идет. Превращать наш труд, наши слезы и наши победы в грязные инсинуации о «покупке партий» — это кощунство.
— Лиза, — журналистка обратилась ко мне, — вас представили как «жертву системы». Девушку, чьи родители платили за партии, а педагог закрывала глаза на травмы, пока вы не сломались. Это правда?
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но я посмотрела прямо в объектив камеры, как когда-то смотрела в зал поверх голов зрителей.
— Нет, — мой голос прозвучал четко. — Это неправда. Каждую партию, каждую секунду на сцене я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами, своими бесконечными плие у станка. Мои родители поддерживали меня и академию, как и многие другие родители, но их деньги никогда не покупали мне место в первой линии. Его покупало только вот это, — я показала на свои руки. — И моя травма… — я сделала паузу, — моя травма — это несчастный случай. Горькая, ужасная случайность, за которую никто, кроме меня не в ответе. Ольга Белова и другие педагоги всегда спрашивали о моем самочувствии. Но я, я сама скрывала усталость, потому, что боялась пропустить хоть одну репетицию. Потому что танцевать «Жизель» было моей мечтой, и я была готова на все ради этого.
— И вы все еще верите в балет? После всего, что случилось? — спросила Анастасия, и в ее голосе зазвучало неподдельное участие.
Я посмотрела на Ольгу, и она тихо кивнула.
— Балет — это не то, во что можно верить или не верить, — сказала я. — Это то, чем я дышу. То, что заставляет мое сердце биться. Да, сейчас я не могу танцевать так, как раньше. Но я учусь этому заново. И я вернусь. В любой роли. Потому что мое место — там, где музыка, где запах канифоли, и где бьются такие же безумные сердца, как и мое. И никакие ложные статьи не смогут этого изменить.
Ольга положила свою руку поверх моей сжатой в кулак ладони. Это был простой, но красноречивый жест солидарности.
— Лиза — это пример не «жертвы системы», — твердо сказала она. — Она — пример силы духа, который должен вдохновлять. А тем, кто стоит за клеветой, я хочу сказать одно: вы не просто оскорбили меня и мою ученицу, вы оскорбили искусство. Но искусство, в отличии от грязи — вечно. Мы продолжим нашу работу. И мы будем танцевать и развиваться, несмотря ни на что.
Когда интервью закончилось, и камеры погасли, я с облегчением выдохнула, как после сложнейшего па-де-де. Тело чуть дрожало от напряжения.
Журналистка подошла к нам.
— Спасибо вам. Это было очень искренне, и очень сильно, люди любят эмоции, и они увидят правду. До свидания.
Мы вышли из студии. На улице уже темнело. Мама, папа и София уже ждали нас у машины. На лице мамы блестели слезы, но она улыбалась.
Опровержение было запущено. Оно не могло стереть грязь из умов всех людей, но оно посеяло семя сомнения. Оно показало нашу сторону истории. Историю не о деньгах, а о труде, преданности и силе.
— Ты была просто космос, — Софа порывисто обняла меня, — Ольга, вы тоже ничего, — подмигнула она тренерше.
— Все прошло просто замечательно, — деловито заметил папа, — вы хорошо постарались, думаю, теперь все наладиться. Ольга, спасибо, что согласились.
— Нам всем спасибо, Лиза, не переживай, прорвемся.
Мои глаза заблестели от слез, но это были слезы облегчения.
Лекс хотел затолкать меня в грязь. Но вместо этого он снова заставил меня подняться и заявить о себе громче, чем когда-либо. Он хотел отнять мой голос, но я заставила весь наш мир услышать его.
Я была в балете на своем месте в прошлом, буду сейчас, и в будущем, и никому меня с этого места не сдвинуть.
Глава 26. Лекс
Я смотрел интервью, откинувшись на спинку дивана. На экране большого телевизора они сидели рядом — Белова и она. Принцесса. Лиза.
Сначала я смотрел с насмешкой. Ждал, когда они начнут оправдываться, запинаться, выглядеть жалко. Ждал, когда ее голос дрогнет, а глаза наполняться слезами.
Но ничего из этого не произошло.
Эта Ольга Белова говорила не как оправдывающаяся, а как обвиняющая. Ее слова «кощунство» и «служение» висели в воздухе моей гостиной, словно вызов. А когда она сказала, что искусство, в отличии от грязи — вечно, по моей спине пробежала странная дрожь. Не страха. Чего-то другого.
А потом начала говорить она.
«Каждую партию… я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами…»
Она смотрела прямо в камеру. Ее глаза были сухими и ясными. В них не было ни капли той истеричной жертвы, которую я видел в университетском холле. В них была… правда. Та самая, против которой бессильны все мои деньги и все мои манипуляции.
«Моя травма — это несчастный случай… за который никто, кроме меня самой не в ответе».
Я оторопело смотрел на экран. Она взяла вину на себя? Добровольно? Чтобы защитить других? Кто так делает?
И этот ее финальный монолог. Про то, что балет — это то, чем она дышит. Про «безумные сердца». Про то, что она вернется.
Она не просто давала опровержение, она провозглашала манифест. И это было чертовски… сильно.
Когда Ольга положила руку на ее сжатый кулак, что-то во мне сжалось. Это был не жест жалости, а уважения. Признания равной. Ее тренер, женщина — легенда, публично показала, что видит в ней не жертву, а бойца.
Интервью закончилось. В студии воцарилась тишина, и такая же тишина повисла в моей голове. Гулкий, оглушительный звон.
Я выключил телевизор. Пустой