Она выиграла. Не просто выиграла этот раунд. Она перевернула все с ног на голову. Мало того, паблики, в которых публиковалась статься все удалили, они все-таки подали в суд, и он был на их стороне. Моя грязь не прилипла к ней. Она использовала ее как трамплин, чтобы подняться выше и сказать то, что, черт возьми, заставило меня усомниться.
«Искусство, в отличии от грязи — вечно».
Что останется от меня? От моих денег, машин, моих побед в бассейне? Пыль. Воспоминания о том, какой я был засранец.
А от нее? От ее «Жизели», которую она, черт побери, все равно однажды станцует, я это теперь понял. Останутся аплодисменты. Останется что-то, что люди будут помнить.
Я встал и подошел к барной стойке. Но рука не потянулась к виски. Я просто стоял, опершись о стойку, и смотрел в темное окно.
Она была сильнее. Не физически. Не социально. А как-то иначе. На том уровне, до которого я никогда не пытался и, кажется, не смог бы дотянуться, даже если б захотел.
И этот взгляд ее с экрана. Он преследовал меня. В нем не было ненависти. Была какая-то странная… печаль. И уверенность. Уверенность в том, что она на своей стороне баррикады. На стороне света, а я …
Я остался по ту сторону, за такое короткое время, в грязи, которую сам и создал.
Я громко выругался и все же налил себе виски. Но вкус был отвратительным. Как зола.
Она не просто дала опровержение, она показала мне меня самого, и это зрелище оказалось самым ужасающим из всех, что я когда-либо видел.
Глава 27. Лиза
Настал новый день, и я снова начала посещать пары. Сегодня даже погода была на моей стороне, солнечные лучи пробивались сквозь окно и грели своим светом. Все трудности были позади, ну, почти все. Оставалось прояснить некоторые моменты с Лексом, если он смотрел интервью, то должен был понять, что проиграл. Я надеялась, что он наконец-то оставит меня в покое.
Я увидела его первая. Он стоял у огромного окна в коридоре, и смотрел в пустоту. Рядом с ним на удивление не было его прихвостней. Это было мне на руку. Еще издалека я заметила, что его осанка, обычно высокомерная, сегодня была какой-то поникшей. Плечи опущены, руки глубоко в карманах, он выглядел… потерянным.
Мы не виделись с того дня в холле. С того дня, как грязь достигла своего пика и начала понемногу оседать, развеиваемая нашими совместными усилиями с родителями и Ольгой Беловой. Но я не испытывала при этом сильного триумфа, лишь странную, щемящую усталость.
Лекс, почувствовав мой взгляд, медленно повернулся. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, были пусты. Я замерла, на секунду вглядываясь в притихшую стихию. Еще с утра я решила, что не буду его игнорировать, возможно, он заслуживал этого, но что-то во мне требовало разговора, пусть это будет диалог на пороховой бочке, но мы поговорим.
Я остановилась в паре метров от него, мы молча смотрели друг на друга. Шум университетской жизни тек мимо, не касаясь нас. Он первым нарушил тишину, голос был тихим и хриплым, в нем не было привычного яда.
— Ну что, принцесса? Ты наверняка довольна своим интервью, твой раунд выигран.
Я ожидала насмешки, оправданий, даже нового выпада, но не этого — констатации факта.
— Давай отойдем, пожалуйста, не хочу здесь, при всех.
На удивление, он не стал спорить, окинул меня тяжелым взглядом и двинулся в самую тень, в конец коридора.
— Я слушаю.
— Лекс, я не хотела побеждать. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое.
Он усмехнулся безрадостным звуком.
— Что ж, думаю, ты добилась своего. Чистыми руками и своим интервью.
В его словах не было злости, была горечь, и в этот момент я увидела его не как монстра, а как мальчишку. Очень несчастного и одинокого.
— Нет, — тихо сказала я. — Мои руки не чисты. Они в шрамах и мозолях, они в той грязи, которую ты на них набросал. Но я их отмою, а ты? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты ведь, привык к жестокости, правда? Тебе кажется, что это — единственный язык, который понимают.
Он сжал губы.
— Этот язык работает.
— Нет, — снова повторила я. — Он только отталкивает. И в конце концов ты останешься один. Потому что, ты не знаешь, как быть по-другому.
Я сделала шаг вперед. Он не отпрянул, лишь смотрел на меня с немым вопросом.
И вдруг, на долю секунды, мне дико захотелось, чтобы он понял. Не через боль, не через унижение, чтобы он просто почувствовал, как это — когда тебя любят. Не за что-то, а просто так. И как это — любить самому, без расчета и желания причинить боль. Чтобы в его жизни был хоть один лучик того света, что согревал меня все это время.
Но между нашими мирами была слишком глубокая пропасть.
— Меня ждут дома, — сказала я, отводя взгляд. — Меня ждет моя академия, меня ждут люди, которые верят в меня. А тебя? Кто ждет тебя, Алекс? Кто любит тебя не за твои победы, не за страх, который ты внушаешь? А просто так?
Его лицо исказилось, будто от физической боли.
— Заткнись…
— Тебя просто никогда не любили, — произнесла я совсем тихо, без злобы. — И ты не знаешь, как это. Поэтому ты ищешь хоть какие-то чувства в других. Даже если это ненависть. Потому что, это лучше, чем ничего. Мне тебя жаль.
Я повернулась, чтобы уйти. Его голос, сдавленный и хриплый, остановил меня.
— Жаль? Меня? Не смей меня жалеть!
Я обернулась. Он стоял, сжимая кулаки, и тяжело дыша, в его глазах была та самая рана.
— Жалость — это все, что ты у меня заслужил, Лекс, — сказала я спокойно. — Больше у меня для тебя ничего нет.
И я пошла прочь. Я больше не оборачивалась, но чувствовала его взгляд у себя на спине. Уже не тяжелый и угрожающий, а потерянный.
* * *
Мы сидели с Софией в нашем любимом кафе, напротив университета за столиком у окна. За окном шел приятный, уютный дождь, а в помещении пахло свежей выпечкой и кофе. Я наконец-то могла дышать полной грудью.
— Значит, ты говоришь, то он вел себя как потерянный? — София доедала второе по счету