Вызвали фельдшера. Пока перевязывали, Женечка еще несколько раз вырывался, срывал повязки, хватал осколки и полосовал себе грудь и живот.
Вошел Вуль.
— Что буянишь?
— Четыре дня погулял только — и опять к параше! — кричал арестованный, мешая слезы с кровью и чернилами. Он снова вырвался и боднул головой в проем в окне. Борис думал, что у него расколется голова.
— Свяжите его! — приказал Вуль.
— Воли хочу! — орал Женечка. — Распишу себя до почек — нет жизни!
— Подумай, подумай над жизнью — что она у вора стоит! — сказал Вуль вслед, когда связанного арестованного повели в санчасть.
— Вот вам и вся воровская романтика, — продолжал он, обращаясь к находившимся в комнате сотрудникам. — Чего скрывать, иные молодые ребята прочтут в уголовной хронике, что вор обокрал магазин и взял сколько-то там тысяч, и думают — вот это да! Того не знают, что растекутся эти деньги по карманам укрывателей и пособников, что вслед за кражей наступит черный провал беспробудного пьянства, во время которого дружки и подружки вытащат остатки денег, а потом — неизбежный арест и затем расплата годами неволи, разбитой жизнью родных и близких.
Задумчивый шел Борис домой, вспоминая сказанное Вулем и мысленно повторяя слова известной среди уголовников песни:
Деньги, как дым, очень скоро растаяли.
Нужно обратно назад,
Нужно опять к воровству возвращаться
В хмурый и злой Ленинград.
Помню, приехал — товарищи старые
Взяли на дело с собой.
Ночь всю гуляли, а утром лягавые
Нас повязали в пивной!
Вот и Женечка так. Теперь опять для него — побудка, поверка, оправка, баланда, лязг затвора, шаги надзирателей, окрик конвойных: «Два шага направо-налево — считается побег!»
Да неужели же этот самый Женечка никогда не думал, что получилось из его жизни, не подсчитывал, сколько дней он гулял, а сколько отдал тюремной камере.
«А ведь это просто замечательно, — вдруг вспомнил Борис, — что Женечку взяли не «старички», а наши ребята, да еще не дав ему совершить новое преступление». Тут настроение Бориса пошло на спад — надо, пожалуй, рассказать Балташеву о сегодняшнем дежурстве с Рыловым и о его влиянии на Раскинина. Только как же быть с традициями МУРа? Ведь если он «накапает» на товарищей, от него отвернутся. И если уж разобраться, то ничего удивительного нет в том, что Раскинин, без году неделя пришедший в органы, восхищается Рыловым — старым работником. А сам он разве не восхищается Соколовым или Савушкиным?
Может быть, Борис все-таки поговорил бы с Балташевым, но утром его ждало новое дело.
Засада
Утром Бориса вызвал к себе Ножницкий.
В кабинете начальника сидел угрюмый здоровенный парень лет тридцати, в рубахе без пояса и в опорках на босу ногу. Рубаха на груди распахнута — ни одной пуговицы. Детина, очевидно, был с большого похмелья.
— Вот этого человека зовут Степаном, хотя сам себя он величает просто Степкой, — сказал Ножницкий. — Вы сейчас поедете с ним к Александровскому вокзалу в мастерскую. Он сядет и будет работать, а вы — наблюдать за приходящими. На кого он укажет — обыщите и задерживайте. С вами будут два оперативника. Арестованных доставите сюда. Машина у подъезда. Вам все понятно?
Борис утвердительно закивал головой, хотя понятно ему было одно — он идет в засаду. В его распоряжении будет два оперативника! Он уже просто не в состоянии был слушать еще какие-то наставления, задавать вопросы, что-то уточнять. Им владело одно стремление — действовать! Немедленно!
Степка сидел с совершенно равнодушным видом, почесывая крупную стриженую голову. На приглашающий жест Бориса он отреагировал не спеша — медленно поднялся и вразвалку пошел к двери.
Ножницкий проводил Бориса снисходительно-ироническим взглядом. Уж он-то прекрасно понимал, что наверняка могут возникнуть непредвиденные обстоятельства, в которых молодой сотрудник может растеряться и не суметь принять правильного решения. Но начальник не считал нужным предусмотреть все — пусть Верхоланцев и споткнется немного. Большой беды в этом не будет — засада, в которую он пошел, не единственная, преступникам теперь не уйти, а паренек пусть приобретает опыт, пусть учится!
Машина быстро доставила группу к месту назначения.
Около трамвайной остановки у Александровского вокзала прилепился одноэтажный домишко без окон, с дверью, открытой настежь прямо на улицу.
«Сапожная мастерская Кавказ» — корявые буквы эти были разбросаны между изображениями нелепых сапог и туфель на криво висевшей вывеске.
В грязном помещении стоял низенький верстак, за который сразу же уселся Степка, загородив своей широкой спиной вход в смежную комнатушку. В эту комнатушку Борис поместил двух огромных парней, которых Ножницкий выделил ему в помощь. По новенькой милицейской форме и блестящим пряжкам ремней можно было судить, что вся служба у этих ребят впереди.
Степка уселся за верстаком поудобнее, взял в руки дамскую туфлю, посмотрел на Бориса и лениво протянул:
— Как стукну молотком покрепче, так и бери.
Борис не счел удобным задавать какие бы то ни было вопросы и только кивнул. Он устроился на табуретке и стал оглядывать помещение. Собственно, разглядывать-то было нечего — два шага длины, два шага ширины — вот и весь чулан. Стены грязные, зашарпанные, сродни неумытой физиономии Степки.
Борис с досадой наблюдал, как медленно двигаются стрелки дрянных ходиков, и поминутно прикладывал к уху свои часы.
Так прошло около часа. Наконец в мастерскую вошел мужчина восточного типа.
— Здравствуй, как живешь? — обратился он к Степке, даже не взглянув в сторону Бориса.
— Здорово! — отозвался Степка и яростно застучал молотком.
«Пожалуй, это сигнал!» — подумал Верхоланцев и взглянул на Степку, надеясь увидеть подтверждение своей догадки, но тот не поднял головы. Тогда Борис решился действовать. Он поманил пришедшего в соседнюю комнату, и восточный человек растерянно последовал за ним. Милиционеры обыскали задержанного и усадили на скамейку, а Борис отправился на свой наблюдательный пункт. В мастерской уже стояли двое — по виду тоже кавказцы. Но в их адрес Борис никаких сигналов не уловил. А мастерская, видимо, была популярна. Людей заходило довольно много, хотя далеко не каждый приносил обувь. Верхоланцев напряженно вслушивался в стук Степкиного молотка и начинал чувствовать какое-то смятение: то ли это сигнал, то ли стук, вызванный рабочей необходимостью. Поэтому он, полагаясь только на свою интуицию, время от времени задерживал подозрительного, на его взгляд, посетителя.
Скоро в крохотной соседней комнатушке скопилось человек восемь. Просто некуда было