Он пошел к вокзалу и разыскал линейный пункт транспортного ГПУ. Небрежно кивнув дежурному, прошел за барьер к телефонному аппарату. Переговорив и так же небрежно попрощавшись, поскольку сознание собственной значительности не оставляло его, Верхоланцев вернулся в мастерскую. Степки там почему-то не оказалось. Бориса это не беспокоило — мало ли за чем тот мог выйти! — тем более, что вскоре пришла тюремная машина и нужно было отправить задержанных.
Задержанные вели себя тихо, даже не докучали вопросами о том, почему их задержали и куда везут. Борис сделал заключение, что это люди бывалые.
Машина ушла, а Степки все не было. «Уж не запил ли он?» — начал беспокоиться Борис. Тревожило его и то, что он не знал, сколько следует ему сидеть в этой засаде. Ножницкий не предупредил, так, наверное, до утра?
Между тем наступил вечер. На Тверской зажглись фонари. Однако здесь было совсем темно. Тусклый свет, падавший от трамвайной остановки, едва освещал двери мастерской. Было и безлюдно и тихо. Это удивляло — в двух шагах отсюда центр Москвы, крупный вокзал, и времени всего девять часов, а так пустынно…
В ожидании Степки Борис сидел и бездумно перебирал обрезки кожи. И вдруг рука его наткнулась на бумажный сверток. Пачка денег! Он окликнул конвоиров, которые сидели в темной комнате, подремывая. Сосчитали деньги — тысяча триста рублей. Борис невольно подумал: это его шестимесячная зарплата вместе с зарплатой этих ребят. Ничего себе!
Он вышел из мастерской. Прохожих почти не было, трамваи проходили редко. Он вытянул шею, стараясь разглядеть стрелки на вокзальных часах. Вдруг пахнуло приторно-сладким ароматом духов. К нему приближалась женщина. Она шла неторопливо, в темноте мерцал огонек папиросы.
Не браните меня, дорогие.
Не стыдите меня за разврат.
Мои родители были больные,
Денег не было мне на наряд, —
напевала она хриплым голосом.
Это была одна из тех дам, которые ночью ходили одни и от случайных знакомств не отказывались.
Настороженному Верхоланцеву показалось, что женщина взглядом ищет кого-то в мастерской. Он пригласил ее зайти, и так как она не остановилась, повторил приглашение, тронув ее за плечо.
— Пристаешь, не торгуясь? Кишмиш… черномазый.
Она пнула открытую дверь, зазвенели разбитые стекла. Из мастерской выбежали помощники Бориса, а со стороны Тверской послышался свист. Борис безуспешно пытался унять скандалистку. Только удивляться можно было, как на такой пустынной улице моментально собралась толпа. Женщина, оказавшаяся в центре внимания, с удовольствием выкрикивала площадную брань, распространяя вокруг себя сивушный дух, явно перебивавший запах дешевых духов. Видя, что добром ее не утихомирить, Борис решил направить скандалистку в отделение. Влекомая конвоирами, она продолжала кричать: «В цене не сошлись — вот он и попутал!».
Публика постепенно отхлынула, но оставаться в мастерской теперь вряд ли имело смысл: засада обнаружила себя. Да, собственно, и ночь-то уже кончалась — по черному летнему небу начал растекаться рассвет.
Борис отпустил своих помощников, но сам решил остаться в мастерской — дождаться Степку. При свете коптилки он до утра разбирал старые газеты, шедшие на стельки. Наступило утро — Степка так и не появился. Впрочем, Верхоланцев беспокоился не очень — никуда не денется. Зато ему не терпелось поделиться радостью по поводу найденных денег.
Ножницкий появился в отделении, как всегда, ровно в половине девятого.
— Ну-с, больше никого не задержали? — спросил он, ответив на приветствие Бориса. Тот отрицательно качнул головой. Неизвестно почему, он начисто забыл про арест женщины.
— Тогда вместе со Степкой и разберитесь с задержанными, кого он не знает — освободить.
— А он ушел.
— Как ушел? Куда? Вы, что, отпустили его?
— Да ничего не отпустил. Просто вышел — и исчез, — со смешком пояснил Борис.
Ножницкий с трудом сдерживался.
— Что же вы собираетесь делать с арестованными. Ведь только Степка знает, кто из них нам нужен?
Борис покраснел.
— Я не знал, товарищ начальник, что сапожник — заключенный. Меня никто не предупредил.
— Он не заключенный. Но без него вся операция пойдет насмарку и больше того — могут пострадать невиновные люди. Еще раз спрашиваю вас — как вы теперь будете решать, кто подлежит аресту, а кого следует освободить?
Верхоланцев чувствовал себя прескверно, ему нечего было сказать в свое оправдание, и тут явилась спасительная мысль о найденных деньгах. Вот чем он себя реабилитирует!..
— Товарищ начальник! Я еще не успел доложить — там в мастерской, в обрезках, я нашел пачку денег, вот — тысяча триста рублей.
На Ножницкого, к удивлению Бориса, это сообщение не произвело никакого впечатления.
— В финотдел, — спокойно распорядился он. — Акт передайте Савицкому.
— Акт? Акт я не составил… — пролепетал Борис.
— Да вы ребенок, что ли? Чем вы подтвердите, что нашли именно эту сумму и именно в обрезках? — вспылил начальник.
— Вы не верите, что здесь — все деньги? — побледнев, спросил Борис.
— Да я-то верю! Но в таких случаях нужен документ. А если владелец скажет, что было пять тысяч? Тогда как? Под суд? — У Верхоланцева холодок пробежал по спине. Ножницкий, между тем, продолжал:
— Пока что вас следовало бы суток на пять посадить за разгильдяйство! Если до вечера Степку не найдете, считайте себя арестованным, можете сдать оружие.
Забыв о красивом повороте через плечо, Борис вышел в коридор. Что делать? Куда идти? Где искать Степку в огромном городе? Как теперь составить акт на деньги, не зная их хозяина?
Очевидно, выглядел Верхоланцев настолько удрученным, что проходивший мимо сотрудник не мог не обратить на него внимания. Это был широко известный в МУРе Александр Соколов. Он служил еще в сыскной полиции, и все профессиональные воры его хорошо знали и звали между собой Сашкой.
Среднего роста, плотный, с совершенно лысым черепом, в свои шестьдесят лет он был на удивление бодр и энергичен. Очень опытный работник, по должности он дальше помощника уполномоченного не пошел. Говорили, по причине неспособности к составлению каких бы то ни было бумаг. И работать он продолжал по старинке, в одиночку, все секреты сыска нося в своем объемистом черепе. Но зато и работал! Годы пройдут, а Соколова будут помнить и муровцы и уголовники.
Просто удивительно — только осмотрит место кражи и тут же скажет, кто здесь был — Ванька Свечка или кто другой. Или вот, например, после какой-нибудь облавы — хоть сотню задержанных ему представь — он не только определит среди них воров, но и «специальность» их сообщит. Всегда его вызывали на такие сортировки. В массе гастролеров, наезжавших отовсюду, разбираться было хлопотно и времени требовало, а Соколов — как фильтр у водопровода.