— Медведев, у меня рот противный, и вообще я горькая. У нас ничего общего нет и никогда не будет. Иди с богом, прошу, — вздыхает, но такое ощущение, что стонет.
Красиво стонет.
— Камилла…, — размышляю вслух. — Камилка-милка? Будешь моей персональной милкой, — оскаливаюсь, и у неё глаза на лоб лезут.
Милка громко сглатывает.
— Я не люблю шоколад, — шепчет и судорожно качает головой.
— А я его люблю, — делаю шаг к ней, и она синхронно отступает назад на то же расстояние.
— Животным сладкое нельзя, — пытается язвить Милка, но я лишь закатываю глаза.
— Животным? Милка, ты обзываться не умеешь что ли? — усмехаюсь, — назови меня хреном, придурком или на худой конец гандоном! — смеюсь, чуть ли не хохоча.
— Поэтому у нас общего ничего нет, Медведев, — неожиданно приподнимает она уголок рта. — Ты отброс. Не моего поля ягода. Бродячее животное, у которого нет ни целей, ни понятий, ни принципов. Повадки и само поведение говорит о том, что ты самый первый…
Зависаю… Она явно не в ту сторону мыслит, совсем не в ту. Я ведь не туда указывал! Туда, куда она меня заводит, во мне просыпается настоящий гнев, ярость и желание заставить ее пожалеть о сказанном.
Смотрю, как она вздёргивает кончик носика и скрещивает руки на груди, и мне вдруг отчаянно хочется её осадить. После таких слов просто необходимо поставить её на место. Я не из тех, кто лезет в такие игры… Да я вообще не собирался в это ввязываться, зачем оно мне нужно? Но эта чёртова Милка явно перешла какие-то мои невидимые границы, я это нутром чувствую.
В груди закипает раздражение, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать что-то резкое. Она будто специально провоцирует меня, выводит из себя своими язвительными замечаниями.
— Ну раз борзеть начинаем, то вникай лучше, милка! С Захаровым увижу ещё раз, и я тебе в рот свой член затолкаю, — смотрю на неё из-под ресниц и зубами скриплю.
— Что? — шепчет она и пальчиками своих губ касается…
Не ожидала милка такого исхода. Ну что вот она думала, наивная? Что я тут предлагать себя красивого начну, да и в ноги ей кланяться. Ну точно… На этом поле мне ягодки собирать вовсе не хочется. Но, блядь, этот жест невинности меня вообще с ног сносит. Я такого еще не встречал… Ни на одной девчонке не видел.
Как же Камилле, сука, страх идет.
— Ты какое право имеешь указывать мне? — неожиданно хмурит брови.
Вот это да, сегодня у неё прямо эмоциональный всплеск! Чем ещё она меня удивит? Мне даже теперь интересно на ягодку посмотреть.
— Животным, Милка, права не нужны. Мы просто берём и съедаем, — снова оскаливаюсь, внезапно перестав злиться.
— Я… я… — начинает задыхаться, а я разочарованно закатываю глаза — похоже, других сюрпризов ждать уже нет смысла.
Её реакция забавляет меня, но в то же время что-то внутри напрягается.
— Так, пигалица, — вздыхаю, — сознание только не теряй, — выставляю я руки в знак капитуляции. — Ты влезаешь не туда и явно не с тем контакт свой налаживаешь вселенский. Проще говоря, у нас с Захаровым война негласная. Я в прошлом году именно из-за него в обезьянниках сидел, ведь он половину моих знакомых запрещенкой обложил…
— Запрещенкой? — хлопает глазами, словно кукла.
— Да, — киваю и радуюсь, что хотя бы одно слово поняла… Глупышка.
— Но он мне не говорил... А что, если ты врешь? Издеваешься? — перебирает быстро и неуверенным шёпотом буквы своим дрожащим язычком.
— Слышь! — рявкаю я, и она вздрагивает. — Тебя вообще волновать не должно, вру я или правду говорю! Сказал нет, значит, бартуешь его, иначе спасать не буду, и мать твоя одна ни хрена не справится!
— Животное! — вдруг кричит она, и я все-таки аплодирую ещё одному эмоциональному открытию.
— Животным я буду, когда трахну тебя прямо здесь, распяв на этих камнях, а пока я терплю твою тупость, наивность и оскорбления, потому что предостеречь хочу. Ведь уже форменно вижу, как тебя накидывают и по кругу его пускают. И, конечно же, этот круг начнет Захаров первый, пока запрещенка не подействует.
— А ты сейчас что делаешь по отношению ко мне? С чего вдруг я должна верить твоим словам? Когда ты уже второй раз мне твердишь, что… что…
— Трахну? — выгибаю вопросительно и скучающе бровь.
— Да! — задыхается она.
— Я тебе хотя бы выбор предоставляю, Милка. Увижу с ним, трахну первее его, а потом пусть он тебя ещё по своему кругу пускает. Примешь к сведению и бартанешь, то нихрена тебе не будет, — хмыкаю, а потом скучающе улыбаюсь, смотря на ее красивое невинное личико.
— Ты омерзителен, — кривится.
— А чего ты от бродячего пса и отброса ожидала? — хмыкаю.
— Действительно, — морщится она, бегая по мне своими разумными глазенками. — Я как-нибудь без твоих предостережений обойдусь, — неожиданно наступает она на меня. — И только попробуй меня пальцем хоть ещё один раз тронуть, и я...
— Что ты, Милка? — усмехаюсь, перебивая её. — Я могу тебя прямо сейчас членом тебя потрогать, хочешь? — смотрю на неё и, кажется, не дышу, когда она вот так передо мной близко.
Камилла же, наоборот, воздух хапать вдруг часто начинает, а потом неожиданно мне оплеуха её прилетает.
Смотрю на неё яростно, а потом выдыхаю злостно, замечая, как она сама-то уже после своего неразумного действия дрожать начинает. Хочется, конечно, вздернуть ее, за шею тонкую держать, пока она стонать будет. Смотреть в глаза, которые будут говорить о сожалении за этот поступок, но…
— Я сейчас это тебе прощаю, трусиха. Но если ещё раз так сделаешь, то я...
— Трахнешь? — шепчет, перебивая, и дрожит.
Да блядь! Откуда такая наивность и невинность?! Ну вот как у неё в такой момент это проявлять получается?! Была же вот только что чуть ли не Зеной в доспехах и держалась стойко, а через секунду вот это…
Я улыбаюсь, конечно же...
— Да, — приподнимаю уголок рта.
Она брови сдвигает к переносице, а потом уходит, пройдя мимо меня, а я разворачиваюсь и уже с каким-то мерзким чувством смотрю на неё.
Странно мерзким и несвойственным мне вообще...
12. Черный пони
Камилла.
— Ками! — кричит Диана и бежит ко мне.
— Всё хорошо? — оказывается рядом Яна.
— Да, — отвечаю я, но чувствую, как все мои силы покинули меня. Этот демон буквально высосал из меня всю энергию!
— Девочки, я пойду на выход и вызову такси. Я хочу домой. Когда закончите свои дела, приезжайте, — говорю я, и они, нахмурившись,