Сука!
— Арс, ты слово дал, — рычит Тигран мне на ухо, толкая своей грудью.
— Тут его друзья, — шепчет Савелий, — тебя отмудохают.
Улыбаюсь ей и подмигиваю, хотя внутри хочу сразу двоим бошки отвернуть. Разорвать на части и только ее кусочками наглотаться, медленно и постепенно, наслаждаясь вкусом и запахом.
Подходим к столику, где меня глазами уничтожают двойняшки. Тигран обнимает Диану, а Савелий ядом плюется на Яну, а потом глазами ее облизывает.
— Какими судьбами, Медведев? — спрашивает она за моей спиной дрожащим голосом.
— Соседку поздравить посчитал необходимостью, — приподнимаю уголок рта, чувствуя, как ее голос обволакивает мои вздутые яростью нити жил и успокаивает.
— Поздравляй и уезжай, — говорит неуверенно, и я оборачиваюсь.
С замиранием сердца и гулом в ушах, который притупил все другие звуки веселья, я смотрю на нее и не дышу.
Вижу, как пытается спину ровно держать, чтобы скрыть, что меня боится. Вижу в её взгляде ненависть вперемешку с ужасом и сам себе твержу мысленно: «Нельзя».
Но так мучительно хочется накинуться и заставить пожалеть за всё то, что она творит со мной. Предупредить, что станет она в моих глазах очередной шлюхой! Но и злюсь внутри, что ей глубоко наплевать, какой она в моих глазах будет.
Это не любовь. Это не теплые чувства. Это не что иное, как одержимость. Я просто одержим ею, как долбанный диабетик, который хочет хотя бы дольку шоколада. Жаждет её сожрать!
Я поистине тот самый медведь, который стоит среди поля ягод и смотрит на самую сочную и спелую, сглатывает слюни и охраняет от других хищников, чтобы что? Чтобы вот так на неё смотреть всегда и наслаждаться тем, что нашел такую, восхищаться тем, что вот такая существует!
Мне в грудь прилетает огромный для неё букет, который приносит Тигран, а я хоть и взял его, но продолжаю виснуть на милку, смотреть, облизывать её тело глазами с головы до ног. И наткнувшись на её испуганный взгляд, я, понимая уже, что более ничего там другого не найду и мое поведение ее только пугает. Да и эта одержимость — знак, что клиника не за горами.
Я иду на неё и с натянутой улыбкой дарю ей букет, понимая, что более я препятствовать этому не буду, пусть становится как все… Я устал.
— Поздравляю, — шепчу, — ты скоро станешь очередной пиздой, — шиплю и выдыхаю только тогда, когда она меня по щеке своей ещё нежной рукой бьет.
Больше в глаза не смотрю, только лишь насильно отдаю ей букет и с горьким чувством, болью в груди и яростью во всем теле иду на выход, забирая ключи от тачки у Савелия.
Сажусь в машину и закрываю глаза, откинувшись на подголовник, туша желание снова кинуться туда и просить прощения, а потом снова бегать за ней, как ебанный банный лист, прилипший к её заднице.
Вставляю ключ и запускаю двигатель, а потом бросаю взгляд на открывающуюся дверь и хренею от смелости ублюдка. Севельцев падает на пассажирское и скалится, закрывая дверь, а я, чтобы, сука, не сбежал к ней, давлю на газ и везу его в пункт назначения — смерть.
— Она плачет, — начинает он.
— Заткнись, — рычу я и давлю на газ.
— Ты испортил ее день рождения, — продолжает.
— Завали! — останавливаюсь на пустыре и кидаюсь на него.
Но гнида из тачки выпрыгивает и смеется, я следом за ним с желанием убить бросаюсь.
— Арс, угомонись. Мы с Камиллой друзья, — смеется.
— Так яйца дрожат, что попиздеть мне в уши решил?! — бью его в живот.
— Да угомонись ты, сука! — наносит мне удар, который я пропускаю и звездочки ловлю.
— Слушай внимательно! — толкает меня. — Мы оба поняли, что ни хрена у нас не получается! — бьет в живот. — Она робкая, а мне на хрен эти проблемы не нужны. У меня семья, где сплошные крокодилы, а её сожрут наверняка, — берет меня за грудки и рычит в лицо. — Я ей сказал в тот вечер, что ничего не чувствую, и она то же самое вторила мне! — отталкивает. — Ты накинулся на меня, а я взбесился. Короче, решил тебе мозги выебнуть, ибо к тебе теплыми чувствами явно не горю. Выебнул и насладился, а потом мерзко стало от себя, потому что Камиллу по сути своими же руками до слез довел. Ты что ей там сказал, придурок?!
— Блять… — сажусь на капот машины и вытираю кровь с губы.
Сердечная боль сковывает, что дышать приходится быстро. Мысли проносятся со скоростью света в голове, понимая, что я оплошал, оскорбил, снова убил себя как человека в её глазах.
Плачет незаслуженно… Милка плачет, потому что я ублюдок…
— Ясно. Короче, осади, — протягивает мне руку. — Квиты, ибо не хуй было на меня бросаться, — говорит он, когда я ему руку жму.
— Поехали, — спустя несколько минут выдыхаю я.
— Извиняться будешь? — усмехается, когда мы в тачку садимся.
— Да. Только она не простит. Но я себя не прощу, если ее мать от меня в Новосибирск увезет, поэтому попытаюсь.
24. Ведьма
Камилла.
Я знала, что Арсений вернется. Во-первых, пока меня все успокаивали, Савелий решил добить, сказав, что в баке нет бензина и до заправочной он не доедет. Во-вторых, это бы все равно произошло, пусть даже не сегодня, ведь это в амплуа Медведева. Он, пока меня не выпотрошит, не успокоится…
Здесь, дома, в университете, в любом укромном месте этого города от него спасения мне нет. Он преследует, выжидает, нападает и мучает, потом дает возможность набраться сил, а дальше все по-новому кругу. Записка в букете «Я тебя… съем, Милка:)» только тому подтверждение. Ведь в покое не оставит, пока не сожрет.
Это нужно было заканчивать…
Как? Не знаю… Но в те моменты, когда я давала ему, несмотря на свой страх, отпор и наносила удары, вела военные действия и была охвачена злостью, где даже не ощущала рассудка, я побеждала.
Вывод один: мне нужно наносить удар первой. Потому что кроме меня самой, мне даже мама уже не поможет! Ведь я уже четвертый раз в доме замечаю обувь Медведева старшего и слышу стоны.
Единственное, о чем я сейчас сожалела, так это о том, что шокер не взяла, но на кухне видела чугунную старую сковородку. За домом находилась беседка, и она была увешана шелковыми белыми занавесками, которые при