— Ну тогда понятно, — цокает и улыбается.
Я что? Почему они все на меня странно смотрят? Откуда дедушка знает про меня? Мне плохо...
Начинаю задыхаться и руки дрожать, коленки под столом ходуном ходить, а потом вдруг замираю, когда его ладонь на мое колено ложится.
— Тише, Милка... сейчас дед её отвлечет, — улыбается, а я сглатываю, смотря ему в глаза.
— Валюха, я там твою банку разбил. Кажись, с абрикосовым вареньем, — виновато чешет подбородок дедушка.
— Степа! Там же косточки! — кричит она, и я вздрагиваю, а потом она убегает.
— Прячьте ее! — шепчет дедушка, и меня за руку тянет Арсений на выход. Успеваю только планшет подхватить.
Мы пробегаем мимо их машины серебристой, где из задней двери попа бабушки торчит, и Арсений со смехом меня волочит к моему дому.
— Ах вы негодяи! — кричит его бабушка нам в спину.
— Банка не разбилась? — спрашиваю у Арсения.
— Нет, милка. Это спецоперация была по твоему спасению. Теперь дома закрывайся и никому никогда не открывай, — смеется Медведев, пока тащит меня к дому.
Заходит ко мне в дом, как к себе, и садится на диван, комментируя:
— Я бурю у тебя пережду, потом скроюсь. Прекрати трястись.
— Хорошо, — сглатываю я, держа крепко в руках планшет мамы.
Иду на кухню и сажусь за стол. Включаю планшет и копирую информацию о контрагенте в заметках. Высылаю маме и набираю ей по телефону:
— Скинула.
— Спасибо, а Владимир дома был?
— Да, у него там вся стая Медведевых собралась, мам, — шепчу.
— Понятно тогда, — смеется она и скидывает.
Пирожок съела, а вот запить не запила, потому к холодильнику полезла за соком и насупилась, когда в спину раздался его странный вопрос:
— Значит, ты не ко мне приходила?
— Нет. Сок будешь? — спрашиваю шепча, когда он на меня идет.
— Я не сок хочу, — шепчет он, прижав меня к холодильнику.
Смотрит на меня снова злобно, а я не понимаю, что снова сделала не так. Жмурюсь от того, что дрожать начинаю, вспоминая, как он недавно в стену припечатал, и чуть ли не плачу, моля, чтобы не растерзал меня сейчас.
— Чай? — дрожащим голосом спрашиваю и смотрю в его потемневшие глаза.
— Милка... - вздыхает он и подхватывает меня за талию, чтобы усадить на кухонную столешницу.
Становится между моих ног и опирается руками на неё. Смотрит на меня и не впивается. Просто разглядывает странно мое лицо, бегая по нему глазами, и сглатывает часто.
Вижу, как его глаза светлеют, и хмурюсь, не понимая, как такое возможно.
— Хочешь кофе? — шепчу и сжимаю сок на груди.
— Хочу узнать причину, по которой ты меня боишься, — шепчет и смотрит пристально в глаза, находясь в ничтожном расстоянии от моего лица, — ты ведь при первой нашей встрече уже это делала. Почему?
— Потому что тогда уже знала, на что ты способен, — шепчу и часто дышать начинаю.
— Милка... Прошу, перестань дрожать, — утыкается он лбом в мой, — скажи подробней причину...
— Ты агрессивен, ты груб, ты... Ты ведь даже маму свою избить смог, а это самое страшное в человеке...
— Понятно, — хмыкает и смотрит на меня, — Я ее не избивал, да никто этого не делал. Я не знаю, как распространился этот слух. Единственный, кого я в тот день избил и за что три дня в камере отсидел, так это её любовника.
Я только глазами хлопаю и, кажется, не дышу, а Арсений дальше заставляет чувствовать себя виноватой за то, что я беспочвенно столько времени считала его самым ужасным человеком:
— У меня в тот день температура подскочила в университете, и я домой после первой пары поехал. Отец на скорости мчался домой с двухдневного заезда. Я вошел домой и услышал стоны, думал, вернулся раньше, но все равно прошел на кухню, ведь откуда они доносились. Она, смотря на меня, кончила от неизвестного мне мудилы, — говорит он, смотря в окно, и слышно, в голосе у него ломается что-то.
Я перестаю дышать, точнее, я боюсь дышать, ведь у меня внутри с каждым вдохом так больно за него становится. Тяжело...
— Я бил его, пока он задыхался кровью на полу, а она в слезах умоляла прекратить. Она кричала, что любит его, оттягивала меня. Батя вошел в дом и все понял. Он ей пощечину дал, когда она кричала ему, чтобы он сына своего остановил, а потом меня оттащил и усадил к себе на байк, задав на спидометре скорость максимума. Я ревел и задыхался ему в спину, а он ревел и выжимал на всю. Когда приехали домой, то меня уже ждала полиция и мать, которая указала им на меня пальцем, — вздыхает и бросает на меня взгляд непонимающий.
Я не смогла сдержать слез или я вовсе не почувствовала, как они стекли. Мне стало мерзко от себя и невыносимо жалко Арсения. И теперь понятно, почему он так безжалостен к девушкам, потому что в каждой видит её… Женщину, которая двадцать один год была рядом, очевидно, играя роль любящей жены и матери. У которой сердце не дрогнуло на сына, а дрогнуло на какого-то чужого мужчину.
— Милка... Ты чего ревешь-то? — улыбается и двумя руками меня за щеки держит, стирая большими пальцами слезы.
Я смотрю на него и пытаюсь дышать чаще, чтобы поток слез прекратить, но то, что внутри скручивает и болит, меня заставляет поставить сок на столешницу и крепко обнять Арсения.
Сказать вслух не могу, чтобы попросить прощение, но обнять смогла. И мне так тепло и хорошо стало, когда он это объятие принял и обнял в ответ, ещё крепче, чем я.
31. Правда
Арсений
Я рассказал правду, обычно как рассказывал пацанам и своим старикам. Все просто вздыхали в ответ, а милка расплакалась.
Нежная до безумия, плаксивая до скрежета в зубах, красивая до совершенства и такая горячая в моих объятиях. Она и в этом у меня первая. Я её не обнять не смог, когда почувствовал, как мне тепло внутри стало и как я разомлел от её невесомых объятий, но таких, оказывается, мне нужных.
Всего ведь на два года меня младше, а поведение у неё как у мелкой пигалицы, без которой я, кажется, уже не смогу…
Я принял решение не поганить её и отпустить восвояси, потому что видел же, что боится, ненавидит, морщится от меня. Решение принимал мучительно долго, но понял, что девчонка явно от меня страдает, и это уже на насилие походило.
Да вот только сегодня,