Чердак встретил меня горой ненужного хлама. Но грязи тут не было. Видно, девушка, в чьем теле я оказалась, убиралась старательно. И все же назвать это «комнатой», язык все равно не поворачивался.
На голом, деревянном полу лежал тонкий матрас, скорее похожий на подстилку для собаки, чем на ложе для человека. Рядом стояла покосившаяся тумбочка, державшаяся не то на честном слове, не то на последнем гвозде.
Свет проникал через небольшое, круглое окошко. И хватало его, света то есть, лишь чтобы едва различать предметы.
Но хуже всего был холод. Пронизывающий.
Здесь было ощутимо прохладнее, чем внизу. Будто весь дом старательно обогревали, а про чердак забыли.
Я поежилась, обняла себя за плечи и выдохнула:
– Значит… здесь я живу.
– Ага, – довольно подтвердил рыжий, прошмыгнув мимо меня.
Он уселся на матрас.
– Весьма неплохо… если ты таракан. Правда, и они последнее время отсюда посбегали.
Я скосила глаза, но вступать в перепалку с ним не стала – не до этого. Прошлась по чердаку, осматривая нагромождение хлама: тряпки, коробки, какие-то сломанные игрушки.
Наконец, среди этого хаоса, я нашла то, что мне было очень нужно: небольшое зеркало.
Старое, мутное, с длинной трещиной, протянувшейся от одного края к другому. Вместе с ним я подошла поближе к окну, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.
Затаила дыхание и взглянула в отражение.
Из зеркала на меня смотрела худая девушка лет двадцати. Светлые волосы были заплетены в длинную косу, но коса выглядела так, будто ее заплетали в спешке: небрежно, с выбившимися прядями.
Лицо… красивое. Даже очень. Но на этой красоте лежал тяжелый отпечаток усталости. Под глазами глубокие тени. Щеки впали, скулы выпирали так, как не бывает у тех, кто нормально питается.
Кожа бледная, губы сухие и обветренные.
Я провела пальцем по лицу, словно проверяя, что оно действительно теперь мое. Отражение послушно повторило движение.
Мое.
Интересно, а что произошло с предшественницей? Если я в ее теле… значит, ее душа, вероятно, уже ушла. Не удивительно, от таких жилищных условий и обращения.
Я медленно развернулась. Рыжий нахал уже полностью занял мою подушку.
– Рассказывай. Эта неприятная тетка снизу… действительно моя мать?
Кот поднял на меня глаза. Прищурился так, что стало понятно, что в этот момент он оценивает уровень моего умственного здоровья.
Пока я вновь не услышала, уже успевшую набить оскомину, фразу про «слаба умом», быстро добавила:
– Ничего не помню. После того как распорядитель взял у меня кровь… все прошлое отшибло.
Вдаваться в подробности о том, что прошлое у меня было другое, я не стала. Слишком много чести для рыжего.
Кота объяснение удовлетворило. Он деловито кивнул.
– Память потеряла, значит. Бывает. Вон у меня знакомый из соседнего двора сбегал от дворняги и врезался в забор. И тоже… того. Ничего не помнит.
– Это все, конечно, замечательно. То есть… печально. Но давай ближе к делу.
Кот недовольно прищурился.
– Хорошо, расскажу… но только при одном условии.
– Что еще за условие?
– Отныне ты будешь звать меня…. – он сделал значительную паузу, – Василий Великий.
Я фыркнула так громко, что с потолка посыпалась пыль.
– Смею заметить, что великого в тебе только лишний вес.
Рыжий резко захлопнул рот, вновь сужая глаза в обиженную щелочку.
– Ну, не хочешь знать правду, так и скажи.
Он демонстративно отвернулся.
– Ладно, ладно. Василий Великий, – подчеркнуто покорно повторила я. – Выкладывай свои откровения.
Кот деловито сел, распушил хвост, словно все это время хранил важную государственную тайну, и вот, наконец, готов ее раскрыть. Торжественно произнес:
– Это женщина – не твоя мать.
Я снова фыркнула.
– Я уже начала это подозревать.
Кот медленно кивнул, будто соглашаясь с мудростью вселенского масштаба, и продолжил:
– Ты ее племянница. Ее родная сестра умерла родами. Отца у тебя не было, по крайней мере, никто его не видел. Вот тетушка Аннабелла и взяла тебя к себе, – тут Великий выразительно закатил глаза, – по доброте душевной.
– По доброте душевной, – хмыкнула я, вновь оглядывая чердак. – И судя по всему, в качестве бесплатной служанки.
– Не без этого.
Я поежилась. Сквозняк вновь прошелся вдоль спины. Хотелось завернуться во что-то теплое, а еще лучше уйти из этого негостеприимного места и никогда больше сюда не подниматься. Ладно, с этим мы еще разберемся.
Сперва информация…
– Ладно, Васька. С Аннабеллой и сестрицей все понятно. Рассказывай, что там за маг такой…
– Не Васька я. Василий Великий.
– Хорошо, хорошо, – я вскинула руки в примиряющем жесте, пока рыжий нахал окончательно не обиделся. – Василий Великий, милейший мой, раз уж вы мой единственный источник знаний, соизвольте рассказать, что за маг такой. За которого меня выдают.
Кот довольно кивнул и, устроившись поудобней, явно приготовился к самой драматичной части истории.
4
Василий Великий прочистил горло, вздыбил грудь.
– Маг, – начал он мрачным тоном, – это… особа весьма устрашающая. Старик такой, лет этак сто двадцать. Лысый, как колено после бритвы. Нос – крюком, такой загнутый, то им, если постараешься, двери открывать.
Я поперхнулась воздухом.
– Ого…
– На завтрак у него… – кот ненадолго задумался, – сырые лягушки. Прямо живьем. Знаешь, вот так хрум-хрум. А потом… – кот хищно прищурился, – он их заедает червяками.
– Ты уверен?
– Конечно. Диета у него такая – магическая.
Я в ужасе уставилась на кота, а тот, наслаждаясь произведенным эффектом, продолжил:
– А еще… он своим толстым картофелеобразным носом за версту чует гниль и идет туда, чтобы как следует надышаться и…
– Подожди, – перебила я. – Ты же сказал, нос у него крючковатый.
Василий застыл. Медленно моргнул.
– Ну… он… крючковато-картофелеобразный.
– Какой?
– Понимаешь, редкое строение, – отчеканил кот. – У магов такое бывает.
Я нахмурилась, чувствуя, как в голове зарождается подозрение.
– Василий Великий… ты вообще его видел?
Кот слегка поерзал, отвел взгляд.
– Нет.
– А откуда тогда