— Отчего в списке нет имени Чхунхян?
— Чхунхян вышла замуж и теперь хранит верность, — ответил либан.
— Какая-то девчонка — и хранит верность! — возмутился правитель. — С чего бы это? А ну-ка, приведите ее!
Кунно [116] и сарён [117] отправились к Чхунхян и, войдя прямо в главные ворота, позвали ее. Чхунхян очень испугалась и спросила, зачем они пожаловали.
— Велено тебя привести!
Чхунхян заплакала и позвала мать. А та приготовила столик с вином и, после того как они выпили, дала денег:
— Хоть тут и немного, но вы уж не отказывайтесь. На водочку-то вам будет!
Стражники не стали ломаться и, взяв деньги, сказали:
— Мы люди честные, чего уж тут говорить. Вы не беспокойтесь. — И с этими словами они вышли, вернулись в управу и доложили:
— Чхунхян вот уже три-четыре луны как болеет, совсем умирает, поэтому мы ее не привели. Ждем ваших приказаний.
Новый правитель разгневался, велел всех стражников, ходивших за Чхунхян, строго наказать и /14а/ бросить в темницу, а чанчха [118] приказал схватить ее и привести:
— Если хоть немного помедлите, будете наказаны!
Кто же осмелится ослушаться приказа? Чанчха вышли и, придя к Чхунхян, сказали:
— Из-за тебя другие люди могут погибнуть. Остается одно — идти быстрее.
И они принялись торопить ее, а Чхунхян заплакала и сказала:
— Послушайте, братья, мы, конечно, не знаем своих недостатков. В чем моя вина? За какие грехи вы хватаете меня?
Стражник ответил:
— Хоть и жалко тебя, но мы ничего не можем поделать. Придется идти.
Чхунхян повязала голову, надела старую кофточку и рваную юбку, обулась в стоптанные башмаки и пошла так, будто совсем умирает. Заливаясь слезами, она подошла к управе. Тут новый правитель приказал громовым голосом:
— Схватить и подвести ко мне!
Стражники, толпившиеся у ступеней, в одно мгновение бросились и схватили Чхунхян за волосы так, как сматывают шелк в лавке на базаре, как наматывают шнур для змея в мелочной лавке, как лодочник сматывает канат, и швырнули ее на землю. Новый правитель взглянул на Чхунхян — и сердце его дрогнуло. Она выглядела так, словно белую яшму с горы Цзиншань [119] /14б/ бросили в грязь, словно светлую луну закрыли темные тучи. Правитель задрожал, как лист гаоляна, изо рта потекла слюна. Он повернулся к чиновнику и проговорил:
— Совсем такая, как я слышал!
Чиновник угодливо согласился. У него не было своего мнения, и правителю пришлось это по душе.
— Ведь ты кисэн этого уезда? — спросил он Чхунхян. — Разве хорошо не являться к правителю?
Чхунхян ответила:
— Я не подчинилась вашему приказу, потому что стала прислуживать сыну прежнего правителя и теперь принадлежу его семье.
Новый правитель сделал недовольную мину:
— Странно, что такая ива и роза при дороге, как ты, говорит о верности. Моя жена в обморок упадет, если услышит, что ты хранишь верность. Оставь эти легкомысленные речи! С сегодняшнего дня будешь служить мне.
— Пусть я десять тысяч раз умру, — возразила Чхунхян, — но вам не подчинюсь!
— Не болтай ерунды, а исполняй приказание, — рассердился правитель.
Чхунхян на это отвечает:
— В старину говорили: «Верный вассал не служит двум князьям, целомудренная женщина не меняет мужей». И вы, конечно, это знаете. Если бы случилась беда и наша страна подпала под власть мятежников, то вы, правитель, пожалуй, склонились бы перед мятежниками.
Правитель, услыхав такие слова, /15а/ заметался, как подпаленный бык по берегу реки, и велел тотчас наказать Чхунхян. Подскочили стражники, навалились на нее и бросили на скамью для наказания. Хёнбан [120] прочитал обвинение:
— «Ты, будучи местной певичкой, сама себя назвала добродетельной и благородной. Ты хулила вновь вступившего в должность чиновника, выступала против человека на государственном посту. Это неслыханное дело! Твое преступление заслуживает десяти тысяч смертей, а сперва тебя следует строго наказать. Таковы обстоятельства».
— Бейте как следует, — приказал чипчан [121].
От этого крика сердце Чхунхян упало, исчезло, как говорится, будто весенний снег. Кунно перебрал разные палки для наказания и отбросил в сторону чуджан и конджан [122]. Потом поднял палку хёнджан и ударил так, будто стукнул шахматной фигурой по доске. Удар прозвучал как гром среди ясного неба.
— И теперь не подчинишься приказу? — грозно спросил правитель.
Чхунхян ответила:
— Ни к чему говорить об этом. Пронзите меня острым мечом, разрежьте на куски, режьте и жгите, посыпьте раны мои горстями сухой соли — моя душа только разгорится гневом и отлетит в Ханян.
— Бейте ее как следует, — приказал правитель, — пока эта девка не признает свою вину!
/15б/ Чипчан ударил два раза и посмотрел, ударил еще раз — и на ногах Чхунхян, подобных белой яшме, выступила кровь. И все, кто видел это, жалели ее. Ударили тридцать раз, и в голове у нее помутилось: Чхунхян словно умерла. Потом приказали бросить ее в темницу. Тюремщик потащил ее, а Чхунхян начала громко стенать:
— Разве я не знаю трех правил и пяти норм отношений [123]?. Разве я воровала казенное зерно? Какая несправедливость наказать меня палками! За что мне надели колодки нашею и на ноги? Я не стала бы бояться смерти, если бы мне удалось хоть разок взглянуть на любимого. Но мне придется умереть жестокой смертью. Как печально!
— Что такое эта твоя верность? — ворчала мать Чхунхян. — Такой слабой пришлось вытерпеть жестокое наказание! Вот несчастье-то. Как все плохо получилось! Если бы ты послушалась меня и пошла в наложницы к правителю, ничего бы этого не случилось. Все в Намвоне прибрала бы к рукам, все в уезде стало бы твоим! А верность твоя, к чему она? Я, одинокая женщина, берегла тебя, как золото и яшму, думала, увижу когда-нибудь счастливые дни. Как же мне теперь не горевать?
Пока мать и дочь так сетовали, /16а/ все в Намвоне узнали про Чхунхян. Собралась толпа. Проведать Чхунхян пришли Ёсук, Кунпхён, Тхэпхён, Кунбин, Сабин, Ыйджун, Ттоджун, Тхольпхун, Хонан, Анякчон. Люди плакали, жалели ее, давали лекарства, чтобы привести в чувство, даже поили мочой двенадцатилетнего мальчика, кормили сладким каннымским медом. Все